Pure Morning

У нас мало людей, думает Санса, и это все, о чем она может думать. «Мало-мало-мало, - назойливо стучит в висках, будто ворон долбит клювом пустую деревянную лоханку, требуя пищи. - Зерно-зерно-зерно!» Кто-то позабыл или пожалел насыпать корма, оставив сосущую дыру в желудке. На щедрые подарки судьбы и пышные трапезы не стоит рассчитывать Зимой. «Не стоит рассчитывать никогда», - поправляет себя Санса. Ворон прилетел из Риверрана и принес письмо от Бриенны, две рубленые строчки, отрезавшие от надежд Старков солидный кусок на прокорм прожорливым псам Рамси Болтона, способным перемолоть в челюстях всю армию одичалых, сыто отрыгнуть и потребовать еще. Бринден Талли, двоюродный дед Сансы, не приведет войска. Его собственный дом осаждают Ланнистеры и Фреи, и он не может помочь дочери Кейтилин вернуться в ее детскую постель. Он не шлет извинений, как Бриенна не выражает сожалений. Старый вояка и леди-рыцарь одинаково скупы на слова. Впрочем, любой отказ всегда звучит одинаково, растравляя голод, сколько ни изукрашивай «нет» сахарными завитушками, и не слова нужны Сансе, ей нужны мечи, и она готова капризно топнуть ногой, злясь на рыб, которые ее предали. Последний раз они виделись настолько давно, что Черная Рыба для нее не целый человек, а только лукавое выражение в суженных светлых глазах Талли, в которых течет тихая прохладная река без подводных камней. Даже его черты сместились из памяти, и она представляет себе Робба вместо Бриндена, если бы ее брат дожил до преклонных лет, и его гладкую светлую кожу изжелтило и смяло бы время, а темные кудри, из которых резвящееся Летнее солнце выхватывало осеннюю рыжизну Риверрана, замело бы снежным северным серебром. Черная Рыба вильнул хвостом, а Молодой Волк потерял свою красивую голову, свою леди-мать, свою леди-жену, свою армию и жизнь, за которую голубые воды в его глазах тоже обмелели бы, обнажая дно, но медленно, медленно, медленно… Час за часом, день за днем, год за годом, а не в единый миг, когда с разбойничьей удалью свистнули стрелы и вошел под сердце кинжал Русе Болтона, лорда-пиявки, раздувшегося на чужой крови до исполинских размеров хозяина Севера. Бринден ускользнул с Красной свадьбы, а Робб – нет. Ради чего спасся прославленный командир, легендарный герой минувших войн? Чтобы все равно погибнуть на радость надменным, гадящим золотом самоуверенным львам и торжествующим хорькам, споро обгрызающим и остывшие волчьи туши, и угодивших в сети вяло трепыхающихся рыбешек? Чтобы с него содрали черную чешую и швырнули бы его труп в реку те самые люди, которые растерзали его родню? Чтобы в постелях Риверрана кишели, спали, сношались и размножались бы твари, скалящие мелкие хищные зубки?! Полудетское разочарование горчит на языке. «Несправедливо!» - хочется завыть волчице, словно на свете бывает справедливость. «Глупо! Глупо! Глупо! – разоряется рассерженный ворон, остервенело долбя пустую кормушку, раскалывая Сансе череп. – Мало! Мало! Мало!» Она не удивлена, что ничего не вышло из ее затеи, это было бы слишком хорошо и слишком просто. Это было бы похоже на балладу о спасении прекрасной девы, а прекрасных дев спасают только в балладах, в жизни им приходится нырять в смерть, сбегая от того, что еще хуже, чем отверстый рот могилы, Бринден Талли не знает этого, Робб не знал этого, Теон, Теон Грейджой - предатель, перевертыш, Вонючка с обезображенными кистями и ступнями, с пустотой между ног и за раскрошенными стекляшками глаз - Теон это знал, раскрывая Сансе тайну, вытекшую, как застоявшаяся, тухлая, мутная вода из его сломанного дребезжащего тела: «Всегда может быть еще хуже». «А как же Джон? - спрашивает она себя. – Знает ли он, что смерть – не предел страдания?» Да, он знает. Джон видел Зиму, дышал ее льдом, смотрел ей прямо в лицо с неподвижными глазами цвета морозного неба и ужаснулся тому, на что она способна: человек – это оружие, не сожженный труп – это оружие, мир людей – оружие для завоевания мира. Зима играет не по своим правилам, она играет без правил. И Рамси Болтон – тоже. Способен ли Джон это понять? Достаточно ли сильно напугал его первый вкус Долгой Ночи, распробованный в Суровом доме? Достаточно ли сильно он боится? «Недостаточно, - отвечает себе Санса, и ей безразлично, что до нее доносится отголосок ухмылки, свернувшейся в уголках тонких губ Петира Бейлиша. – И его солдатская отвага может обойтись слишком дорого. Вы бежали в смерть, словно в материнские объятия, Санса, бежали маленькой девочкой, по-прежнему беспомощной, по-прежнему ищущей защиты. Но ваш брат… - Мизинец огорченно цокает языком. – Ваш сводный брат укрывается смертью, как плащом». Петир Бейлиш склоняется к ней непристойно близко (он содержит бордели и, должно быть, видел женщин даже изнутри, что ему тонкая, не способная ничего скрыть, преграда кожи?), у него двигаются только мышцы нижней части лица, и он разговаривает на незнакомом языке, где одно означает другое, а другое третье, и ни у чего нет смысла, и смысл есть во всем, где не существует основания, не существует дна, лишь слои за слоями, слои за слоями, и, возможно, в самой глубине, если, как следует покопаться, Санса наткнется только на пустоту. «Двоюродный дед не явится по вашему зову, - вкрадчивый шепот ползет в ее ухо на мягких лапках. – Армия недисциплинированных, разрозненных немытых дикарей не выстоит против организованного, крепко сплоченного, тренированного войска. А ваш брат… - он повторяет фокус с языком, фокус со скорбью за ее участь, фокус с желанием помочь, трюк с заботой. Пересмешник не знает настоящих чувств, но так искусно научился им подражать: - Ваш сводный брат не сможет выиграть эту битву. Но, по счастью, вам известно, к кому обратиться за помощью». Он целует ее, и его прикосновения оставляют следы, невидимые взгляду. Не порезы, не царапины, не укусы, что-то другое… «Нити, - думает Санса. – Я видела однажды представление, которое давали при дворе для принцессы Мирцеллы. Человек дергал за нити, и куклы двигались…» Но играть с разумными существами увлекательнее. Рамси делал то же самое, но иначе. Он ломал ее, наслаждаясь телом, плотью, его удовольствия были низменны, просты и грубы. Забавы жестокого ребенка, отрывающего бабочкам крылья. Рамси животное, идущее на запах, метящее свои владения и пожирающее добычу, пока не остыла кровь и трепещет мясо. Пересмешник живет в воздухе и питается им. Сверху люди должны казаться крошечными, как муравьи… Черные узкие глаза на узком смуглом лице всегда горели слишком ярко, их азартный блеск выдавал его, если что-то способно выдать Пересмешника, повторяющего человеческую речь, если что-то способно выдать зеркало, не отражающее ничего, кроме твоего собственного лица. Наслаждение игрока, готового делать ставки на все, даже на собственную жизнь. «Ради чего?» - спрашивает Санса. Она знает ответ. Ради игры. Виски болезненно пульсируют, и Санса морщится, выдыхает сквозь зубы, утомленно потирает лоб. И вдруг отражается в другом зеркале, занавешенном охряной полутьмой походного шатра, где догорают на столе чадящие свечи. Джон. То же движение. Тот же жест. Только его пальцы сильнее, и на лице остаются красные следы, впрочем, исчезающие мгновенно, ибо его цвет – усталая, почти мертвенная бледность, его цвет – преддверие Зимы, тянущейся за ним белой тенью, выглядывающий из-за спины, растворившейся в его коже. «Ваш брат не сможет выиграть эту битву. Он укроется смертью, как плащом, - ласково улыбается Пересмешник, умело притворяющийся, что живет, подобно всем людям, в сегодняшнем мгновении, считающий на десять, двадцать, сотню шагов вперед. – Смотрите, Санса, смотрите! Я учил вас быть наблюдательной, и вы должны увидеть. – От его шепота приподнимаются волоски на ее шее, и расцветает в пустом желудке холод, прокрадывающийся к сердцу, вцепляющийся в него когтями. - Ваш брат носит этот плащ, не снимая…» Джон чувствует ее буравящий взгляд и оборачивается. Улыбается своей осторожной, неуверенной улыбкой, будто спрашивая у кого-то позволения: можно ли?.. Разрешено ли ему? Робб всегда улыбался открыто, смеялся полнокровно, утверждая свое право на каждый дюйм мира, который видели его речные глаза, позолоченные солнцем Риверрана… - Что ты? – спрашивает Джон. Его хриплый голос так мягок, что у нее спотыкается сердце. В горле пересыхает, и слова царапают его: - Ничего, просто задумалась кое о чем, чего не замечала раньше. Я была… - ей приходится покашлять, выигрывая время у самой себя. – Была так глупа. - О чем ты? – недоумевает он. Как легко он хмурится! Как не похож на Робба и похож на отца (Север, и суровость, и Зима, и горячая кровь, бурлящая подо льдом). «Горячая… - Ей хочется прислонить ладонь к своей груди, чтобы проверить, правда ли то, что она чувствует сейчас. – Неужели моя кровь стала холодной?» Нет, она просто тоже учится считать наперед. Во всяком случае, это то, что она говорит самой себе, когда улыбается Джону с наивным кокетством, глядя из-под полуопущенных ресниц (тонкие различия, все дело в тонких различиях). - Я никогда раньше не замечала, как ты красив. Получается легче, чем она думала. В конце концов, пока она сказала лишь чистую правду.