Pure Morning

- Тебе не понравится, - предупреждает Джон. Конечно же, ей не понравится. Злой дух бьет в ноздри даже на расстоянии, от него щиплет глаза и заранее дерет глотку, будто ты уже втянул в себя пинту. Но что поделать, если рядом не оказалось красного дорнийского вина, проливающегося на язык водопадом оттенков – малиновой мякотью, сливовым цветом, лиловой виноградной лозой, истомленной в медовом зареве солнца? Джон держит в руке плохонько выкованный оловянный кубок, в который налито ужасное пойло, сваренное дикарями, не знающими искусства виноделия, из перебродивших сорняков, хлебной плесени, картофельной ботвы или сосновых иголок. Пожалуй, лучше и не знать, из чего сделана их мутная брага. - Я пила ваш эль в Черном замке. Неужели что-то может быть еще хуже? - Поверь мне. Наш эль в сравнении с питьем одичалых просто слабенькая водичка. Да и на вкус приятнее. «Наш», - говорит он, хотя считает себя освобожденным от всех клятв дозорного. Это слово заседает занозой в подушечках пальцев, но она слишком мелка, чтобы Санса обратила сейчас внимание. Она подумает об этом позже или никогда, если все пойдет так, как она желает. Сейчас Санса Старк желает выпить. И, боги свидетели, это нелегко! Но не скидывать же перед Джоном одежду, как в Черном замке? Для этого нет причин. Кроме тех, что не считаются причинами. - Я все равно хочу, - настаивает она. - Ну же, Джон, совсем немножко! - Стоит ли леди такое пробовать? - Я сама решу, что мне пробовать! Его темные глаза блестят – от хмеля или от веселья, которое она пытается в нем разжечь. И вот уже занялись первые искры… - Тебе говорили когда-нибудь, что ты очень упряма? - Не помню, - признается она. – Вряд ли. Я послушна, как ягненок. - Что-то я не заметил, - усмехается Джон. - А тебе такое говорили? Он задумывается над простейшим, ничего не значащим вопросом с точно такой же серьёзностью, как над любым иным (ты хотел бы жить, Джон? ты собираешься выиграть битву, Джон? ты поможешь мне уничтожить Рамси?), и Санса, пользуясь заминкой, выхватывает кубок из его расслабленных пальцев. На оловянном ободе – влажный отпечаток губ, и дерзко глядя в его чуть разрумянившееся лицо, Санса прижимается к оставленному следу. Должно быть, он что-то видит в ее глазах или просто чувствует, поэтому отводит взгляд, и его щеки рдеют сильнее, но уже не от напитка или тлеющих в жаровнях углей. Пожар, который она опрокидывает в свое горло, вспыхивает мгновенно. Она пытается откашляться и не разрыдаться, шумно глотая воздух, вид у нее, должно быть, глупейший, и Джон смеется – коротко, мягко и не обидно: - Я же предупреждал! Его смех гладит ее по голове и легонько целует в лоб, его присутствие похоже на ощущение того дома, который они потеряли, и от этого ей хочется просто обнять его, прижаться к груди, зарыться лицом в мех на его плаще и, наверное, заплакать, бесстыдно разреветься, некрасиво хлюпая носом, не пряча покрасневших глаз и опухших щек, тихонько подвывая своему горю, которое так долго рушилось на нее, и рыдать, пока оно все из нее не выйдет, оставив опустошенной, но цельной, и знать, что Джон не двинется с места и не разомкнет объятий, даже если раздастся грохочущая поступь самой Зимы, тянущей к ним мертвые руки. Но она смахивает выступившие слезинки, запорошившие ресницы, справляется с кашлем, моргает несколько раз, и становится, как новенькая. Без изъяна. - Ты был прав! - Она подхватывает смех, но его был настоящей золотой монетой, а ее тщательно отрепетированные на уроках Мизинца серебристые переливы – фальшивка: - Эль в Черном замке был намного лучше, хоть там и не научились за тысячу лет его варить. Одичалые все же отличаются от нас, верно? - В чем-то отличаются, - сдержанно отвечает Джон. – Но, если ты узнаешь их, то поймешь, что отличия не столь велики. Просто они жили на жесткой земле, и постепенно сделались на нее похожи. - Тебе было сложно среди них, там, за Стеной? Веселье облетает с него, будто последние осенние листья, слабо цеплявшиеся за ветви. Плохой вопрос. Джон протягивает руку и отбирает у нее кубок. Делает глоток, почти не морщась. Грубый вкус не отвращает его, вышибающая дух крепость ему привычна. Когда он пил в последний раз дорнийское вино? Да и нужно ли ему это? Он был мальчишкой, когда покинул Винтерфелл, и его душу выковал настоящий Север, закаливающий металл в холодном огне. «Его кожа стала камнем, сталью, льдом». - Предательство, - внезапно произносит он, и Санса вскидывает глаза, так странно звучит это тяжелое давящее слово. – Это было самым трудным. Предать. - Но кого ты предал? – спрашивает она, действительно пытаясь понять. – Одичалых или Дозор? - Я и сам до сих пор не знаю. Успел умереть, а так и не узнал. Его улыбка становится грустной, на плечи наваливается привычная усталость, блеск стирается из глаз, и Санса убеждается, что нашептывающий в ее мыслях Петир Бейлиш не ошибался: смерть тянется за ее братом следом, как тень, между ними нет расстояний и нет препятствий, она поселилась в нем и точит неисцелимым недугом. Красная жрица, Старые боги, неведомые боги зачем-то вернули его обратно. Но не до конца. «Сейчас, - понимает Санса. – Если я хочу что-то изменить, нужно делать это сейчас. Или умереть вместе с ним». Она не хочет умирать. Она хочет жить, впиться в жизнь, которую отвергали для нее годами, клыками и когтями, выпустить кровь – горячую на языке, ощутить, как колотится сердце, как неукротим его бег, но не от страха, больше никогда – не от страха… - Ты нужен мне сильным, - говорит Санса. – Ты нужен мне живым. Ты мой брат, ты – моя семья. Я была одна достаточно долго. Без тебя я не хочу ни Винтерфелл, ни Север. Без тебя мне не нужна ни месть, ни битва. Пусть Рамси достанется все, пусть Болтонский бастард оскверняет дом наших предков. А я… я сама вернусь к нему, и твоим людям не придется умирать на чужой войне. Правда и ложь, желание помочь и жажда заполучить переплетены так тесно, что она и сама не может их различить. - Что? – Изумление придает ему почти потешный вид. - Ты меня слышал! – произносит она резко и зло, поднимаясь с места. – Если ты не готов сражаться, если ты собираешься погибнуть… Ее гнев сплющивает расстояние между ними, и Джон, словно околдованный, встает и шагает ей навстречу, не давая закончить. Какая-то сила кидает их друг к другу, и ей хочется верить, что это ее собственная сила, но, скорее всего, связующая их кровь заговорила в полный голос, громче, громче, громче, она кричит, как лютый мороз, заглушая все внешние звуки, их ледяная и обжигающая волчья кровь – единственное, что есть чистого в этом мире. Ее руки вцепляются в его плечи и встряхивают со всей силой, на которую способны: - Ты нужен мне сильным! Ее губы ищут его распахнувшийся рот, прижимаясь к нему отчаянно и безнадежно, словно она пытается влить в него часть собственной жизни: - Ты нужен мне живым! Санса осыпает поцелуями его лицо – лоб, виски, краешки рта, багровую полосу шрама на скуле, оставляя горячечный сбивающийся шепот на его коже: - Без тебя я не хочу ни Винтерфелл, ни Север… Без тебя мне не нужна ни месть, ни битва… Без тебя мне ничего не нужно, я не останусь снова одна на свете, пусть он скармливает меня своим псам, мне все равно, Джон, мне все равно… Мне нужен только ты, нужно, чтобы мы были с тобою вместе, ты ведь говорил, что теперь существуем «мы», я не могу от этого отказаться… Она дрожит, как лихорадке, и верит каждому своему слову, пусть даже у ее странной правды нет основания, нет дна, лишь слои за слоями, слои за слоями, но какая разница, какая разница?! Волки должны держаться собственной стаи, иначе они погибнут Зимой, помнишь, наш отец говорил об этом? Твой и мой отец, на которого ты теперь так похож, что иногда мне кажется, я слышу его голос, только не хочу разбирать, о чем он мне твердит, что он мог бы сказать, если бы увидел… Она не помнит, в какой миг Джон начинает целовать ее в ответ, и мир опрокидывается, когда брат принимает ее шепчущий рот, и ее наполняет взрослое холодное торжество и горячий детский восторг, будто она получила желанный подарок. Санса вскрикивает, чувствуя соприкосновение языков, никто и никогда не касался ее так, никто и никогда ее так не целовал, и она думает: «Это удивительно, то, что начинается во рту, продолжается во всем теле», продолжается и продолжается, захлестывая ее волной, заставляя прижиматься теснее, целовать яростнее, желать отчаяннее. «Рамси был прав, - решает она. – Я хочу Джона, его язык, его пальцы, его член. Я хочу его в себе. А потом я рожу от него детей, в Винтерфелле всегда должен быть Старк, никого, кроме Старков». Потом они оба начинают задыхаться, и слышны лишь звуки их срывающегося перепутанного дыхания. Но она не хочет отрываться от его покрасневшего влажного рта и снова втискивает в него свои прикосновения и слова: - Ты ведь будешь за меня сражаться? Ты не умрешь? Ты победишь его? Ты хочешь жить, Джон? Скажи мне, - она снова встряхивает его с той непонятной злостью, которая распаляет ее желание, - скажи мне, что хочешь жить! И вдруг Джон отшатывается от нее – от ее ищущих губ, от ее цепляющихся настойчивых рук. От их волчьей крови. - Нет! Выкрик бьет ее со всего размаха по щеке, и Санса уже знает, что за этим последует. - Я не могу, не могу так, ты моя сестра… - Он сипит так хрипло, что слова склеиваются друг с другом. – Я должен защищать тебя, а не… У него безумный вид, в темных глазах свернулся ужас, и постепенно снова блеск покидает их. Джон качает головой, словно сбрасывая наваждение. - Это неправильно! – восклицает он. – Я твой единокровный брат, но все-таки я твой брат, и я сын Неда Старка, а ты – его дочь. Как ты можешь не понимать? Санса вспыхивает, чувствуя и стыд, и гнев. Вскидывает голову в почти высокомерном жесте законной дочери, ставящей на место своего брата-бастарда, которого ни разу ни звала по имени с тех пор, как достаточно выросла, чтобы понимать – он всего лишь бастард, родившийся от шлюхи или служанки в таверне: - Кто может решать, что правильно, а что нет? Неужели ты? Кто научил тебя правильному и неправильному, твои одичалые друзья? - Я буду решать это за себя, - отвечает он угрюмо. (Я опять ошибалась. Джон – настоящий Север, не я…) Санса злится все сильнее: - Потому что ты лучше всех знаешь? - Потому что я знаю себя. – Он огрызается и скалит зубы. Волк. – Я не стану спать со своей сестрой. А у тебя пока есть муж. Я убью его, снесу его поганую голову мечом, но большего не могу сделать, Санса. Призрак бесшумно выходит из густой тени, его красные глаза кажутся черными в полутьме. Две пары черных глаз смотрят на Сансу с одинаковым выражением. - Прости, - произносит глухой, скребущий когтями голос, принадлежащий то ли волку, то ли человеку. «Презрение». Санса видит презрение и то, что еще невыносимее. Жалость. Она держала горсть чистой воды в ладонях, но вода замерзла, лед обжег ее пальцы, и она выронила его. Ей осталось только ступать по осколкам. Они ранят. Но она давно привыкла к боли, а эта в сравнении со всей, что пришлось испытать, сущие пустяки. - Нет, - произносит она безмятежно и тихо, - дело не в нашем отце. Ты хочешь меня, я знаю это. – Она улыбается так ядовито, что королева Серсея могла бы ею гордиться и подарила бы ей золотое ожерелье с медальоном в виде надменной львиной головы. – Я это чувствовала, Джон. Я больше не невинное дитя, и мне известно, как проявляется мужское желание. Ты хочешь меня, - повторяет Санса довольно, ее улыбка становится шире. – Просто ты боишься. Ты трус, Джон. Теперь это она бьет его по лицу, и он вздрагивает. Мальчишка-бастард, которому выговорила хозяйская дочка… «Хорошо, - думает Санса. – Никто больше не посмеет меня оскорблять». Она выпрямляет спину до предела и спокойно направляется к выходу из шатра, кладет руку на полог. Затем оборачивается и медленно произносит: - Но дело даже не в этом. Ты умер. Ты мертв. А мертвецам, - она пожимает плечами, - любовь ни к чему, верно? Мертвецам ни к чему сражения и ни к чему победы. Ты идешь не побеждать, а умирать. В тебе больше нет жизни. А во мне она есть. Я выживу, Джон. С тобой или без тебя. По правде сказать, мне все равно. Он был черно-белым до этого – волосы, кожа, глаза. И стал серым. Разрушенный гранит Винтерфелла, старая тусклая сталь, растаявший лед. - Доброй ночи, братец. Санса уходит. Очутившись одна на своем ложе, она еще некоторое время ощущает торжество. Но оно проходит. Схлынув, победа оставляет только горечь желчи, опустошенность без цельности, и Санса, всхлипнув, вдруг начинает рыдать, зарывшись лицом в подушку, накрывшись с головой шкурами вместо тепла объятий. Она плачет, плачет, плачет и плачет все сильнее, но горе не выходит из нее, и рядом нет Джона Сноу, который мог бы держать ее трясущиеся плечи.