Pure Morning

Винтерфелл под пологом сумерек почти исчезает. В этом есть толика волшебства. Серый сливается с серым, гранитная тяжесть с эфемерной плотностью воздуха, и сторонний взгляд едва может различить в их единении проступающие контуры. Санса Старк – не посторонняя. Первая твердыня, Великая твердыня, колокольня, Разрушенная башня, Библиотечная башня, Воронья вышка... Их имена без запинки отскакивают от языка, ведь каждое из них это череда лет, дней, часов, мгновений, просыпавшихся между пальцами. Она родилась здесь, ее шагами измерено это серое пространство – не так, как у Брана, карабкавшегося по выступам стен ловкой обезьянкой, не так, как у Робба, упражнявшегося на мечах и луках во дворе с сиром Родериком Касселем, не так, как у Рикона, носившегося следом за старшими братьями (он был слишком мал, чтобы их догнать, слишком мал, чтобы участвовать в их играх, и он останется таким навсегда), не так, как у Арьи, выискивавшей самые лучшие места, чтобы разбить коленки, не так, как у Теона, вечно искавшего предлога отправиться в Зимний городок или ускакать в лес на охоту, чтобы услышать в шорохе листьев морской прибой. И не так, как у Джона, сбегавшего от разъедающей неприязни леди Кейтилин то в конюшни, то в кузницу, то на псарню или туда, где был Робб, чья любовь и покровительство оберегали его, помогая справиться с увечьем, с вывихом его хромавшей от рождения жизни подкидыша и чужака. Санса не знает Винтерфелл так, как знали ее братья и сестра, но знает, как Санса Старк, учившаяся шитью у септы Мордейн, хихикавшая вместе с Джейни Пуль над растрепанными волосами Арьи и молившаяся в замковой септе, возведенной лордом Эддардом для своей южной невесты, тоненькой хрупкой девушки с речными глазами, верившей, что в семигранный кристалл можно собрать тепло, а боги отвечают на человеческом языке. Санса идет по двору, на котором вырос горный хребет из шкур, мускулов и угасшего утробного рева (великан выломал ворота и рухнул на землю под дождем стрел), она ступает осторожно, приноравливая серые камни под свою легкую походку, и с улыбкой слушает вопли Рамси Болтона, которого пожирают заживо собственные псы. Грязь, смешанная с кровью, чавкает под ногами. Одни люди собирают других людей, как грибы в лесу, и относят куда-то, Сансе безразлично сейчас, где будут сложены трупы, Джон наверняка позаботится об этом. Как славно, когда есть, кому заботиться о насущных делах. Она поднимается по лестнице, а Рамси Болтон все исходит криком. То, что осталось от него, осознает, что мясо это лишь начало. Кости будут хрустеть между клыков, как сучья, которые давят окованным сапогом. «Я хотела бы воскресить его, - думает Санса, вспоминая стоявшую у серых стен Красную жрицу, посверкивающую довольной красной улыбкой, - я бы хотела его воскресить. Но, наверное, для этого нужно целое тело. Жаль». Ей приходится остановиться и задуматься, чтобы вспомнить, где находилась комната Джона Сноу. Она никогда не бывала в ней раньше. К чему? Присутствие бастарда в Винтерфелле было докучной необходимостью, причудой лорда-отца, решившего, вопреки обыкновению, воспитать незаконного сына вместе с настоящими детьми. Санса считала, что это неосмотрительно. Джон Сноу никогда не сможет почувствовать себя одним из них, а они никогда не смогут считать его своей ровней. Она пытается понять, считает ли Джона Сноу ровней себе теперь, но от этой мысли неприятно покалывает в затылке. Она подумает об этом позже или никогда. И все-таки общая кровь говорит в них одинаково. Они оба ушли по серому тоннелю одиночества от людей, заполнивших замок. Им обоим нужно хотя бы попробовать оказаться дома. Потому что, конечно же, Санса Старк и Джон Сноу пока не вернулись в Винтерфелл. Санса заходит в его комнату без стука. Не потому, что ощущает себя всевластной госпожой замка, хозяйской дочкой, имеющей право бесцеремонно вторгнуться в скромные покои, отведенные бастарду, из жалости принятому в семью, чтобы он робко терся на обочине чужой жизни. А для того, чтобы он услышал, как ломаются те преграды и стены, которые он зачем-то вздумал между ними возвести. Она и в самом деле не понимает – зачем? Внутри совсем немного вещей. Кровать, стол, стул, одежный сундук. Можно перечислить по пальцам. Походное существование в богатом доме. Джон стоит у окна, глядя во двор, и не оборачивается на звук ее шагов. Черный силуэт и белая волчья тень рядом. - Рамси Болтон мертв, - говорит Санса. – Голодные псы разорвали его. Я стояла и смотрела на это. Не до конца, - уточняет она. – Но достаточно долго. Даже в клейкой темноте, размазывающей очертания предметов, она замечает, как напрягаются его плечи. - Ты не одобряешь, - произносит Санса утвердительно. – Ты бы взял меч и отрубил ему голову. Подарил бы ему чистую и быструю смерть. Но я не могла этого сделать. Скажи, что отец бы так не поступил. Джон медлит. Она слушает его непроизнесенные слова, вырубленные раз и навсегда Недом Старком в камне, в стали, во льде души, под которым пылает кровь. А затем он удивляет ее. - Тебе стало легче? Бесцветный хриплый голос. Разве после битвы, после того, как выбрался из бойни и обнаружил, что мир еще не покончил с ним, после того, как он превратил сытое наглое лицо Рамси в хлюпающее алое месиво, Джон не должен был почувствовать себя живым? - Нет, - коротко отвечает она. - Ты очень устал? - Да, - он, наконец, поворачивается к ней, каждое движение, как скрип железа. – Почему ты не рассказала мне об армии Долины? - Я не знала, появится ли она. Любая правда с частицей лжи опаснее чистой лжи. Грязная правда, мелькает мысль, непохожая ни на что, о чем Санса раньше думала, словно чьи-то чужие слова, всплывшие на поверхности потока. - Я отправила письмо лорду Бейлишу в надежде, что он откликнется. И только. - И только, - повторяет эхо, в котором едва шевелится ветер. – Ты понимаешь, сколько моих людей погибло? - Понимаю. - Санса готова принять брошенный вызов. – Много. Если бы я сказала раньше, что Бейлиш придет, они бы не погибли? - Я не знаю, - отвечает он с той болезненной честностью, что проворачивает нож в ее сердце. – И теперь уже не узнаю. В любом случае, когда они появились, нас зажали в клещи, и уже было слишком поздно. - Джон, прости меня! – Ее раскаяние и порыв броситься к нему не подделка, и она снова держит в горстях чистую воду. Горло стягивает, слезы обжигают глаза: – Прости! Он колеблется, но раскрывает ей объятия, легко охватывая за плечи, и ей хочется только распластаться в его руках, оставаясь рядом, пока время не унесет все остальное – прошлое, страдание, боль и ложь. - Я должна была тебя предупредить, - плачет она, прогоняя слезами вину. – Эти люди погибли из-за меня? - Нет, нет, что ты! – Джон прижимает ее к себе теснее. – Не думай так. Твоей вины нет ни в чем. И вот он уже утешает ее как старший брат, и Санса глубоко втягивает носом терпкую смесь этой заботы – запекшаяся кровь, его и чужая, пыль, пропитавший одежду пот, грязь на кожаном нагруднике и что-то еще, что-то еще… Запах мужчины после битвы. Королева Серсея рассказывала ей о том, что, когда мужчины дерутся, они превращаются в зверей, потому так много изнасилованных женщин в захваченных городах, кровь заливает воинам глаза и ослепляет, дикие твари рвутся из их тел на волю, требуя раздавить своими лапами все живое, и даже Джон, сына Неда Старка, отбросил меч, ему нужна было не холодное прикосновение стали, а дотронуться до Рамси, подмять его под себя, выбить из него жизнь собственными руками, чтобы кости ломали кости, чтобы кровь одолела кровь, а мясо уничтожило мясо. - Спасибо тебе, - шепчет Санса, - спасибо, что отдал его мне. Я думала, ты убьешь его, я хотела, чтобы ты его убил, но еще больше я хотела сделать это сама. Но ты… - она приближает лицо к его шее, и слова превращаются в поцелуи, - ты был прекрасен, когда убивал его, когда давил этого зверя, надругавшегося над нашим домом, над нашим именем, надо мной, ты был прекрасен, брат… Инстинкт требует это сделать, и Санса не решается ослушаться. Вонзая зубы в шею Джона, она слышит его вскрик, неотличимый от волчьего рыка, и это музыка для нее, песнь ее стаи, воющей на луну. Затушить сейчас этот восхитительный звук – почти преступление, но ей хочется большего, и она прижимает свои губы, соленые от его пота, к оскаленным зубам Джона, вскрывая их языком почти насильно. А потом он поддается, и они целуются, сплетая языки, и на миг она теряет ощущение своего тела, оно исчезает, остаются лишь терзающие друг друга алчные рты. Но ей снова нужно большего, «как странно, с Джоном мне всегда нужно большего», и ее пальцы тянутся вниз к его мужскому естеству, налитому кровью, что проснулась во время бойни на поле перед Винтерфеллом и задремала после, пока не появилась женщина и не разбудила ее. Темнота между их телами теперь кажется горячей, раскаленной, но Санса хочет, чтобы ее обожгло. Она хватает брата за руку, сжимает сильно, до боли и влечет за собой к постели. - Возьми меня, - приказывает она между судорожными глотками воздуха, - я хочу, чтобы ты это сделал, Джон, я хочу тебя, хочу, хочу, хочу… Она опять кусает его в шею, пока он задирает ее юбки с глухим волчьим рыком, в котором она не распознает ничего человеческого, и это делает ее больше, чем счастливой, это делает ее - волчицей. «Люди занимаются любовью, - думает она, чувствуя его ногти, вонзающиеся в ее бедра, и отвечая ему новым укусом, еще глубже, еще сильнее, возможно, до крови. – Мы не занимаемся любовью, мы спариваемся…» Она кричит, когда его член входит в ее тело, и тогда Джон – потерявший себя, обезумевший, запутавшийся в ее словах и поцелуях, - останавливается. Она не видит его лица, но слышит дыхание – испуганное и застопорившееся. «Рамси. Он вспомнил о Рамси и то, что тот со мной делал. Он боится причинить мне боль». - Не бойся, - произносит она тихо и отчетливо, - мы убьем его этим до конца… Все заканчивается быстро, но она догадывалась, что так и будет, и она не сможет даже изведать наслаждения, что приносит слияние с мужчиной, но это не страшно, совсем не страшно, у них еще будет много времени для удовольствия, это время она отводит для другого – смерти, возрождения и тех цепей, которые она выковала для своего брата. Он изливает в нее семя, а она – потоки его имени: - Джон, Джон, Джон, Джон! Ее голод не утолен, но, слушая его беззвучный выдох, уроненный в выемку ее ключицы, Санса Старк, наконец, возвращается домой.