Pure Morning

Время останавливается. Ненадолго. Бег всегда превращается в шарканье ненадолго, Санса знает это, потому что в тот миг, когда «королевское правосудие» Илин Пейн занес Лед над шеей Неда Старка, жаркий желтый воздух, лежавший на ступенях Великой септы Бейлора, вдруг застыл, перестал двигаться. Сансе даже почудилось, что воздушные слои сделались твердыми, и сиру Илину пришлось прорубать сквозь них путь, поэтому палач действовал до крайности медленно. Но продолжалось это лишь несколько мгновений, после которых со свистом пал воздух, затем меч, а после почти сразу же – голова человека, которому Санса совсем недавно ободряюще улыбалась, обещая взглядом, что все будет хорошо, Джоффри милосерден и готов на все ради любви ко мне, он пощадит тебя, батюшка, ведь в историях всегда бывает счастливый конец, даже у очень страшных сказок, верно, верно? Время отмерло и отправилось дальше, превратившись в вихрь, сбивший Сансу с ног, желтый воздух стал черным, забился ей под веки, и она упала, надеясь, что умерла, но потом оказалось, что милосердие не было дано никому, и ей пришлось существовать, но не жить, жизнь не спешила к ней или принимала обличья столь безобразные, что оставалось лишь снова и снова закрывать глаза и терпеть, терпеть, терпеть. «Наверное, - думает Санса, нехотя разжимая пальцы рук, охватывающих плечи ее брата Джона Сноу, - я тоже была мертва, как и он». Джон все еще в ней, их тела составляют единое целое, и с того момента, как окровавленная голова покатилась по мраморным ступеням цвета песка, это слияние плоти – лучшее, что случалось с Сансой. В ее венах течет жизнь. Но Джон размыкает руки, забирая свое тепло и дыхание с ее кожи, и одно снова делится на два. Опавший член выскальзывает наружу, оставляя чувство опустошенности, поначалу приятное, сродни звериной сытости или утоленной жажде, но почти сразу же к нему примешивается тревога: «О чем он думает? Не попытается ли снова возвести между нами стену?» Двигается он осторожно, словно опасаясь ее поранить, и неловко, как мальчик, которому впервые вручили деревянный тренировочный меч и велели: «Нападай!» Он поднимается на ноги и оправляет одежду. Темнота, пропахшая смятенностью, растворяет его черты. Санса чувствует, как горит его лицо, почти слышит, как распахиваются отрезвевшие губы, ищущие слова после помешательства, после безумного порыва, в который вовлекла его сестра. - Я… - начинает он. – Мы… Он хрипло откашливается, пытаясь приспособиться к тому, что случилось. Быть может, он боится, что снова стал предателем, предал собственную семью? И мечтает сбежать на конюшню, в кузницу или на псарню, как скрывался от леди Кейтилин, чья дочь раздвинула перед ним ноги? «На псарню пока ходить не стоит, - думает Санса с хищным довольством, - собаки не успели уничтожить следы пребывания Рамси Болтона на земле, пусть догрызут сначала его кости и слижут оставшуюся кровь». Оклик, доносящийся до нее, звучит почти жалобно, как скулеж побитого пса: - Санса… Словно само ее имя мучительно. - Что мы наделали? – спрашивает Джон, и Санса понимает, что он не ждет ответа, вопрос это и есть ответ. Ветер, подувший из распахнутого окна, облепляет холодом ее обнаженные бедра. - Я ни о чем не жалею, - произносит она спокойно и поднимается с постели с достоинством и грацией леди, которых ничто не смогло ее лишить. – И я не сошла с ума, Джон, поверь мне. Я хотела этого. И ты этого хотел. Мы теперь вместе, помнишь? - Вместе вот так? Детская растерянность и непонимание в его голосе заставляют ее сердце сжиматься от боли. Но она решает быть твердой. Кто-то из них должен. - Да, вот так, - отрезает она. – Одно сердце, одна душа, одна плоть. - Но… - Джон качает головой, каждый звук для него, словно камень, который он катит в гору. – Но так говорят о муже и жене. - Ты значишь для меня больше, чем муж. У меня было двое мужей. Один был мне безразличен и принадлежал к семье чудовищ, убивших нашу семью. Другой издевался надо мной, потому что это приносило ему удовольствие, и принадлежал к семье чудовищ, убивших нашу семью. - Санса смотрит брату в лицо, он хочет жалости, но она будет беспощадна, он хочет спрятаться в закутке, где в детстве пережидал бури, но она ему этого не позволит, он хочет оставить все, как было, но их обоих давно выбросило на новый виток жизни, в новые воды и новые бури, и Санса Старк знает, что убежищ не существует: - Скажи, Джон, ты действительно по-прежнему не понимаешь, почему мне нужен только ты, единственный из мужчин? Время не замедляется, но начинает вести отчет по стуку ее сердца, Санса ощущает и холод, и жар, в голове – ледяная стоячая вода, темная и пугающая, но пылающая кровь завывает на все голоса, кровь нелюдей в ожидании полной луны, когда оборотень, как никогда, чувствует волю и ковер леса, расплетающийся на сосновые нити и клочки серебряных снежных кружев под мощными лапами с выпущенными когтями. - Потому что я – твой брат, - отвечает ей Джон Сноу, и Санса слышит отголосок звериного рыка, с которым он брал ее, овладевал ею, сливал в единое целое тела, изголодавшиеся по своей стае. - Да, - шепчет Санса, целуя его губы, - да… Белая тень, отделившись от угольной черноты, бесшумно приближается к людям, склоняя набок большую косматую голову. Молчаливое присутствие лютоволка выдает настороженность, как за первыми полупрозрачными хлопьями может таиться снежный буран. Призрак это Джон, а Джон это Призрак, поэтому и человек, принимая поцелуи Сансы, все же не отвечает на них. «Но он привыкнет, - думает она, касаясь его сомкнутого рта, - должен привыкнуть… » Джон мягко отстраняется, опять лишая ее своего тепла, и это почти столь же беспощадно, как ее страшная откровенность, с которой она обнажила перед ним свое желание до костей. - Я должен идти, - говорит он. Да, ему пора. Усмирять буран это тяжелый труд. - Зачем? – несмотря на свое понимание, осведомляется Санса капризным голоском той девочки, что примеряла подвенечные наряды к приглянувшимся ей именам, не догадываясь, что единственное имя, которое ей нужно, уже принадлежит ей, и что ни один принц на свете не принесет ей счастья, и счастье, если оно и затесалось где-то под солнцем, никогда не будет преподнесено в дар: – Давай останемся здесь навсегда и никуда не пойдем. Он вздрагивает от ее безобидных слов, и она не знает, какие струны только что задела в его душе, в какой ране провернула нож. - Я что-то сказала не так? – пугается Санса. Джон кусает губы и опять сражается со словами, вся его жизнь – беспрестанная битва. «Он солдат, драться и умирать это его работа». Петир Бейлиш, отмеряя порции правды, всегда делает ее грязной, но, при всем уродстве, она остается правдой. - Я не могу сейчас говорить об этом, - выдавливает Джон. – Прости, мне, в самом деле, нужно идти. В замке тысячи людей. – Серьёзная сосредоточенность вытесняет остальные заботы. - Их нужно устроить, найти им покои, накормить, нужно собрать трупы, сжечь их, боги, я не представляю пока, что делать с телом Вун-Вуна! Мы должны похоронить Рикона, собрать лордов Севера… - Я тоже этим займусь, - обрывает его Санса. – Я леди-хозяйка этого замка. Это мой долг, как долгом моей матери был прием гостей и устройство пиров. – Она охватывает пальцами его виски, заставляя увидеть себя. – Ты не один, Джон. Мы вместе. Они замыкают взгляды. Темнота в маленькой комнатушке занавешивает траурными полотнищами их лица и глаза, но они видят одно и то же, одно и то же, и больше, чем друг друга. - Старки вернулись в Винтерфелл, - объявляет дочь лорда Эддарда всему Северу, хотя ее слышит лишь брат. Торжество, правосудие и месть. - Старки вернулись в Винтерфелл, - повторяет Джон Сноу. Потери, твердость и застарелая боль, время которой кончится, когда ударят первые настоящие морозы и тени Долгой Ночи поползут по выбеленной земле. Лютоволк издает немой рык, и тысячи зверей в лесах, внимая ему, задирают лохматые головы к слепому небу в ожидании прихода луны.