Pure Morning

Санса заучивает новые имена. Нилла (пышнотелая кухарка с яростно алеющими щеками и брюзгливо оттопыренной верхней губой) помешивает варево в огромной дымящейся кастрюле, снимает пробу с задумчивым чавканьем и орет на всех, чтобы пошевеливались, поднося ей соль, перец, крупу, нарезанные куски картофеля, моркови, говядины и то почтение окружающих, без которого ни один кухарь не согласится заняться готовкой. Эделин (хорошенькая белокурая служанка) раздает одичалым, разместившимся во дворе, плошки для супа, рядом с нею семенит мальчишка-конюшонок, пыхтящий под тяжестью горячего котелка с похлебкой, о края которого бренчит железный половник; после третьего забега на кухню мальчик даже забывает кидать на бородачей в серых шкурах вороватые взгляды, исполненные восторженного ужаса. С тем же заданием – накормить воинов – протискиваются между заваливающимися друг на друга рядами людей Бринна, Селира, Мелиан и те девушки, имена которых успели убежать от Сансы, смешавшись с потоком суеты. Дочь лорда Эддарда – сегодня одна из них, дарительница плошек, мисок, глубоких тарелок и ломтей ноздреватого горячего хлеба, а глазеющая на нее с благоговением Кайна – богиня похлебки, спустившаяся к голодным мужчинам с изобильных небес. На кухне Сансе ничего не позволили делать, в испуге отшатнувшись: - Что вы, м’леди?! Негоже вам руками работать, да к тому ж испортите свое красивое платье. Но для раздачи провизии не хватало людей, и ее белые гладкие руки пригодились. Она уверена, что мать поступила бы так же, не побрезговав работой служанки, коли пришла нужда, поэтому толкалась вместе с Кайной меж одичалыми, жадно накидывавшимися на густой суп, заливая им хлебные ломти. Санса не знает, каким станет Винтерфелл завтра, но нынче вечером она хозяйка обители едоков, и даже гранитные вершины замка, подпирающие беззвездное небо, кажутся ей стенками огромного котла, в котором кипит пахучее людское варево. Она видела Джона всего раз, а он ее и не заметил, направляясь в сторону Великого Замка вместе с Тормундом какой-то сердитой походкой, оба горячились, что-то с упоением обсуждая, и Санса весело подумала: «Что ж, он выглядит живее обычного. Может, ему стоит жениться на этом парне, коли тот так бодрит его кровь?» С губ слетел легкомысленный смешок, а потом она вспомнила поцелуи брата и оставленные на его шее укусы, и дыхание перехватило, в груди разлилась сладкая тягучая слабость, руки обмякли, и она едва не выронила свою ношу. Ее вдруг закружило, словно она стала воздушной, и пришло желание, которого она не испытывала невообразимо давно – долго-долго она была певчей Пташкой без песен, а внезапно ей захотелось петь. Когда она делала это в последний раз? Для Пса в ту ночь, когда горела Черноводная, и море стало зеленым огнем, а воздух – красным дымом, оставлявшим металлический привкус во рту. Сандор Клиган появился в ее покоях, от него разило вином, и он опять наговорил ей ужасных вещей, он говорил ей только ужасные вещи, но его безобразная правда была чистой, как рана, из которой выпущен гной. Она запомнила его свалявшиеся волосы, прятавшие обожженную половину лица, пьяную муть из кривящегося рта и то, как выводила для него строчки гимна Матери ломким голоском, как он и потребовал, тряхнув ее со злобным отчаянием: - Пой! Пой для меня, Пташка! Она хотела его пожалеть, ибо он плакал и был несчастен, пусть и не так, как она сама, но по-своему, душа его мучилась под обгорелой коркой. Но страх возвел преграду пред ее сочувствием, и она пела лишь для того, чтобы откупиться, рассыпала перед ним золотые монеты дрожащих слов, чтобы он не тронул ее: - Матерь, Матерь всеблагая, Помилуй наших сыновей. Огради щитом их крепким От стрел каленых и мечей. А потом он ушел, оставив ей только свой белый окровавленный плащ, и некоторое время она думала, что он поцеловал ее, хотя с самого начала знала, что Пес не решится, может быть, она хотела, чтобы он решился, чтобы его огромные руки не трясли ее, как винный бурдюк с последними каплями на дне для замутнения рассудка, а обняли бы и укрыли под окровавленным плащом от мира, превратившегося в гарь одиночества, красный дым и зеленый огонь. «Да, - впервые понимает Санса, - я хотела этого, и мне было безразлично его уродство, никто не мог быть уродливее Джоффри с его золотой короной в золотых волосах. Но Пес пугал меня, я боялась его – не из-за обезображенного лица, а из-за того, что это лицо с ним сделало, боялась его злых слов и его злой правды… А с Джоном я ничего не боюсь. С ним я снова хочу петь». В золотой Королевской Гавани золотые лжецы рассказывали басни про Робба, будто он пожирает после битвы трупы поверженных врагов, питаясь красным мясом Ланнистеров взаправду и, оборачивается по ночам волком, воя после своих побед на луну. «Золотые глупцы! – презрительно смеется про себя Санса. – Моему брату не нужно было обрастать мехом и выпрастывать когти из-под ногтей. Он был Старком, оставаясь и в двуногом обличье больше волком, чем человеком, и никто из вас не смог бы понять, что это значит, никто! Но я понимаю и понимает мой брат Джон, потому что мы тоже – дети Тихого волка Эддарда, в нас течет кровь Первых людей, и наши предки были Королями Зимы, волчьими королями». Санса знает единственную строчку из той песни, что сложил в честь Робба странствующий бард после победы у Окскросса в Западных землях, когда Молодой Волк разбил сира Стаффорда Ланнистера с войском из шести тысяч северян против десяти тысяч солдат, купленных на золото Кастерли Рок. - «И звезды в ночи, словно волчьи глаза, и ветер — словно их зов», - тихонечко напевает Санса, вручая одному из одичалых глиняную плошку. Кайна застенчиво прислушивается к ней, а затем начинает подпевать, и вот уже два голоса во дворе Винтерфелла вместе выводят на разный мотив: «И звезды в ночи, словно волчьи глаза, и ветер — словно их зов» снова и снова, и мужчины стихают, когда песня приближается к ним. Котелок с похлебкой пустеет. - Опять надо за добавкой идти, - замечает Кайна. - Надо, так надо, - натянуто улыбается Санса, поворачиваясь обратно в сторону кухни. – Пойдем, милая. - Народу-то сколько, страсть! За всю ночь не управимся. - Управимся как-нибудь. - Вы не притомились, м'леди? - Немножко, - признается Санса. - Вам бы отдохнуть, вы и не присели за все время. Санса отмахивается: - После отдохну. Кайна косится на нее и спрашивает с опаской: - Вы же не в прежних покоях останетесь, м'леди? Прежние покои – тюрьма, выгребная яма, грязный снег, который впихивали во все отверстия тела, жри, жри, жри!.. - Не в прежних, - сухо отвечает Санса. Девушка немедленно пугается: - Простите, м'леди, я не хотела вас… не хотела напомнить… Простите… - Ты прощена, - осекает Санса извинения. – Полагаю, я останусь на ночлег в своей старой комнате. - Это где, м'леди? - В Великом замке вторая по счету горница, если считать от крытого моста. Я жила там, когда мой отец был жив. А где спишь ты? – спрашивает она вежливо. - Так в подвале, м'леди, - охотно сообщает Кайна. – Все служанки там спят. - В подвале? – изумленная Санса останавливается, расширяя глаза. – Как же так? - После пожара, м'леди, места было совсем мало. Лорд-пиявка восстановил кой-чего, но много так и осталось сгоревшим. - Мы это поправим, вот увидишь, - обещает Санса. – Теперь здесь все изменится, мы позаботимся об это, я и мой брат. При мысли о нем уголки губ сами тянутся к ушам. «Что это я? – думает Санса. – Точно маленькая влюбленная дурочка. Это же Джон, просто Джон… Пусть я и целовала его, и он был во мне, но он только мой брат, поэтому я и хочу его, ведь он мой и принадлежит к моей стае, я желаю его, как Винтерфелл, или Север, или свою старую комнату, вторую по счету от крытого моста…» Но она снова чувствует ту сладкую слабость в груди, размягчается и тает, как сосулька на весеннем солнце, королева Серсея предупреждала ее: «Никого не люби, кроме своих детей. Любовь сделает тебя слабой», королева, что спала с собственным братом… «Как я сейчас. Это сделает меня слабой?» Слабость отвратительна и недопустима, слабость похожа на рвоту – унять ее невозможно, она выкручивает тебя, роняет на колени, и тогда ничего не стоит наступить тебе на спину, столкнуть еще ниже и раздавить. Это поведала ей мудрая и прекрасная королева, в чьей золотой стае народилось безмозглое уродство. «Серсея родила Джоффри от своего брата сира Джейме. Львы сотворили ядовитую гадину. Что, если и наши дети, мои дети от Джона будут такими?» - М'леди, вам дурно? – Кайна выныривает из теней, подхватывая Сансу под локоть. – С усталости, небось, голова закружилась. - Нет-нет, я в порядке, - бормочет Санса. Мысли разят, словно стрелы. «Слишком близкое родство… Хилость, болезни, ранняя смерть, слабоумие… И сумасшествие! Джоффри был помешанным, но не только он… Таргариены, женившие братьев и сестер, чтобы сохранять чистоту крови, их наследственное безумие… А я-то думала о нашей чистой волчьей крови! Боги, лучше мне тогда быть бесплодной!» Двор ярко освещен факелами, но лица и фигуры в нем одинаково темны, и не распознать, леди пред тобой или служанка. Одичалый цепляет запястье Сансы и тянет на себя, швыряя ее из одного испуга в другой: - Эй, красотка, пощупай-ка тут! Готов поклясться, у ваших южных мужиков нет такого в штанах! И хотя тон его весел, и ему вторит всеобщий беззлобный хохот, ей невыносимо чужое прикосновение. Липкий холодный страх пеленает ноги и руки, а где-то в темноте смеется Рамси Болтон с отъеденной челюстью: «Я никуда не уйду, дорогая жена, останусь с тобой навечно, ведь я теперь часть тебя…» - А ну, отпусти! – взвивается разъяренный женский вопль. – Отпусти мою госпожу, кому сказала! Кайна кидается на одичалого и с размаху бьет по лицу пустым котелком из-под супа, а потом нахлобучивает ему на голову, и пинает, и молотит своими маленькими кулачками, продолжая кричать: - Совсем сдурел, это ж м'леди! Да чтоб у тебя все отсохло, вонючего дерьма ты кусок! Одичалый, взревев от неожиданности, резко выпускает Сансу. Покачнувшись, она едва не падает навзничь, но служанка заботливо подхватывает ее: - М'леди, с вами все хорошо? Он вам больно не сделал? Ну, каков идиот, не разглядел, что это вы! Гляделки бы ему за такое выдрать. Притихшие одичалые становятся меньше ростом, уходят внутрь своих одежных шкур, шепчутся угрюмо: - Это ж сестра Джона Сноу, дочка старого лорда… Ну, Эрм, вот ведь долбоеб, не знает, какую юбку можно хватать, поделом досталось… Провинившийся одичалый скидывает котелок с головы, кривится, потирая разбитый нос. Насупившись, смотрит на Сансу, цедит сквозь зубы в одно слово, путающееся в его бороде: - Звиняюсьдевушка. Ухмыляется на пробу: - Точно, поделом мне досталось. - Эт те еще не досталось! – Выпустив Сансу, Кайна упирает руки в бока. – Эт ты легко отделался! Следующий раз оторву все вместе со штанами! «Она успела сбегать на псарню, - вспоминает Санса. – И посмотрела на то, что осталось от Рамси. Может быть, стояла и слушала, как собаки глодают кости…» - А девка-то с норовом! – хохочет кто-то. – Такую бабенку и украсть не грех! Эй, ты, звать-то тебя как, а? Санса, очнувшись, делает резкий выдох. - Со мной все хорошо, Кайна, благодарю тебя. Сердце еще частит, но она пытается успокоить его, говоря размеренно и деловито: - Вот что, возвращайся на кухню за новой порцией супа, а я… Я должна найти своего брата. - Правильно, м'леди, - одобрительно вставляет Кайна. – Пожалуйтесь ему, пусть он этого наглого дурня накажет. Рожу-то я запомнила! – прибавляет она, грозно глядя на одичалого. - Ступай, - велит ей Санса, подталкивая девушку в сторону кухни. Поправив плащ и встряхнув волосами, сама она направляется в другую сторону. Ряды одичалых теперь расступаются перед нею. Она защищена. «Сестра Джона Сноу». Защита. «Дочь лорда Эддарда». Защита. «Женщина из благородного дома». Защита. Доспехи. В Королевской Гавани у нее была только броня вежливости, а сейчас железные пластины, кольчужные кольца покрывают ее синяки и порезы. Почему же она чувствует себя голой, незащищенной своей кожей, ставшей камнем, сталью и льдом? Она входит в Большой чертог, возвещающий о том, что Старки вернулись в Винтерфелл. Зал переполнен через край, волны стекают с деревянных скамеек – одичалые, рыцари Долины, выжившие воины дома Мормонтов, их маленькая леди, восседающая за столом с обычным гордым видом, мельтешащие слуги с блюдами, тарелками, кувшинами… Лохматые, причесанные, примятые шлемами шевелюры, серые, каштановые, рыжие, светлые, седые… Разговоры, крики, хохот, визг, песни невпопад и в разнобой, приляг на травку, мой дружок, у дорнийца жена хороша и нежна, тут носом задергал красавец наш бурый, о-о-о, я последний из великанов, дай мне испить красы твоей, поцелуй ее сладок, как мед, не стану плясать я с тобою, медведь, народ мой исчез навсегда, ну, за Вун-Вуна, парни, последнего из великанов!.. Санса теряется на миг в этом море голов, волос и голосов. Никто не обращает на нее внимания, когда она ступает, привставая на цыпочки, чтобы разглядеть в толчее Джона. Она легко отыскала бы отца или Робба, возвышающихся на помосте, но ее брат-бастард не хозяин Винтерфелла, Джон не признает за собой никаких прав, поэтому Санса натыкается на черные волосы и бледное лицо случайно, обнаруживая их рядом с растрепанной рыжей гривой. - …Но сначала отодрал уебану ухо, - сообщает рыжая грива между глотками из серебряного кубка, с которого скалится лютоволк, - и часть его поганой морды, пожалуй, точно не помню, как в дыму, был. Вот этими самыми зубами, Джон Сноу. Как, говоришь, его звали? - Амбер, - роняет Джон с тихой усталостью. Он тоже пьет, как и Тормунд, но из простого железного стакана. У него нет прав на хозяйское столовое серебро. - Амберы нас в свое время хорошо потрепали, но эта сука, сдавшая твоего брата Болтонскому ублюдку, видать, выродилась нахрен. Ну, - одичалый поднимает кубок, - за твоего брата, Джон Сноу. Как, говоришь, его звали? - Рикон, - отвечает Джон еще тише, но в этот раз не из-за того, что день, который почти убил его, все никак не кончается. Они вместе пьют за младшего сына лорда Эддарда, а Санса стоит рядом, хотя Джон ее не видит, и сжимает его руку, хотя он этого не чувствует, завтра они отправятся в крипту и опустят тело в темный могильный зев, маленький волчонок упокоится в гробнице Королей Севера под гранитной плитой, его кожа тоже станет камнем… - Джон, - зовет его Санса, и он оборачивается на ее негромкий голос, едва различимый в гуле Большого чертога. В том, как он смотрит на нее, она видит их поцелуи, их торопливую схватку тел на постели, то, как они смешивали кровь («кровосмешение»), то, как он до сих пор этим напуган, и ничего не может решить, и, наверное, до конца понять, видит слово «сестра», которое выстукивает его сердце, «сестра – сестра – сестра» колотится в его висках, и «что мы наделали, что мы наделали, что мы наделали», и ей горько от этого, потому что она уже знает, что не откажется от него, даже если ей напророчат, что она родит хромого, слепого и безумного волчонка, провинившегося перед богами грехом матери и отца. - Санса, - он прочищает горло и поднимается к ней навстречу. – Ты здесь? «Он и впрямь какой-то увалень, - думает она раздраженно. – Где мне еще быть? В Бальном зале Королев вместе с Дженни, оплакивающей свою печальную любовь к Принцу Стрекоз?» Но досада сменяется жалостливой нежностью, когда она осознает, что брат попросту не знает, что ей сказать, вот и брякнул первое, пришедшее на ум. Хорошо хоть, не пытается сбежать, как от леди Кейтилин, поджимающей губы при одном его виде. Придется сделать себе зарубку в памяти: не поджимать губ. - Я взяла женщин Винтерфелла под свое покровительство, - начинает она без предисловий. – Кухарок, и прачек, и служанок. Всех. И требую, чтобы твои люди до них не дотрагивались, если женщины сами не захотят. Если кто-то обидит их, они скажут мне, а я не потреплю насилия. Я хочу, чтобы твои воины об этом узнали. И если что-то случится… - Сансе мучительно хочется поджать губы. – Если женщину возьмут без ее согласия, то виновный должен подвергнуться наказанию. - Какому наказанию? – спрашивает Джон после минутного замешательства. Она раздумывала над этим по пути в чертог. Раньше насильникам предлагали на выбор оскопление или службу в Ночном Дозоре. Но одичалый не пойдет в Дозор, а оскопление кажется ей слишком гнусным после того, что Рамси сделал с Теоном. Смерть милосерднее, хотя Сансой движет вовсе не сердце. - Я хочу, чтобы их вешали, - холодно отвечает она. – Без исключения. Без жалости. Ты согласен? Джон оглядывается на предводителя одичалых, но решение принимает сам. - Хорошо, - наконец, кивает он. – Я согласен. Мои люди обо всем узнают. - Спасибо, - произносит она с благодарностью и облегчением. - Но пусть они узнают об этом немедленно, иначе после сегодняшней ночи уже будет поздно. По двору ходят женщины, раздающие еду. Тормунд, - она впервые обращается к нему, - это можно объявить сейчас? Скажи им, что женщин нельзя хватать и красть, как скотину, иначе их накажут. Одичалый недовольно бурчит, что его сдергивают с места и куда-то толкают, он тоже измотан, единственные краски в нем – от меди волос и бурлящего в крови напитка. - Ладно, скажу, - произносит он неохотно и сползает с лавки. Опрокидывая остатки эля из кубка, вытирает мокрый рот рукавом. Затем широко ухмыляется и прибавляет с пьяной откровенностью: - А суровая у тебя сестра, Джон Сноу, хоть на вид мягче воска. Едва он удаляется, Санса почти падает за стол. Она мягче воска и тает. В ступнях как будто поселился гудящий улей. - Устала? – сочувственно спрашивает Джон. - Нет, - мужественно лжет она. – Просто захотелось присесть ненадолго. - Ты ела? - Немного, на кухне. А ты? - И я немного. - Почему-то есть не хочется. - Не хочется, - соглашается Джон. - Ты не злишься на меня, что я попросила вешать насильников? - Нет, не злюсь. Все правильно. В Дозор одичалые не пойдут, а кастрировать мерзко. Да и заниматься этим некому. Я точно не буду. - И я не буду, - слабо улыбается Санса. - Как ты думаешь, они послушают Тормунда? - Думаю, да, - отвечает Джон с усмешкой. - Тормунд умеет быть очень убедительным. - Это хорошо, - вздыхает она, борясь с собственными слепляющимися ресницами. Они брат и сестра сейчас. Просто и только. «Может быть, так и оставить?» Но улей гудит и в голове, и она не может размышлять над такими сложными вещами. - Я почувствую себя защищенной, только если сама смогу кого-то защитить, - она произносит это, как в полусне или бреду, деревянная скамья, на которой она сидит, стол, об который трутся ее локти, немного теряют плотность. – Это имеет смысл? Хриплый голос приближается к ней, обнимает за плечи и прислоняет к чему-то, на что можно опереться: - Это имеет смысл. Потом он говорит ей: - Долгий день. - Долгий день, - повторяет она. – Я ни о чем не жалею, Джон. Правда. Пожалуйста, попытайся и ты не жалеть. Ты сделаешь это для меня? В ответ она получает поцелуй в висок и шепот, пропадающий, словно пена в людском море Большого чертога, но она читает слова по прикосновению губ и потом слышит их в дреме, словно шум прибоя. «Я попытаюсь».