Pure Morning

Красные волосы и черные волосы красиво смотрятся рядом. Настолько красиво, что Сансе хочется запустить пятерню в пряди жрицы Огненного бога и вырвать клок или два. Вот, значит, как выглядит ревность. Клочком чужих волос, который мысленно сжимаешь в пальцах. Некрасивыми глупыми поступками, некрасивыми глупыми мыслями и волчьим оскалом, который приходится прятать. Очутившись в Винтерфелле, женщина, которую Джон и Давос называют леди Мелисандрой, сбросила серую вуаль усталости. Выглядит она самодовольнее некуда, будто лично разбила войска Рамси Болтона. Длинные, аккуратно расчесанные блестящие локоны рассыпаны по плечам. Платье багрового шелка открывает высокую грудь, беззастенчиво выпрыгивающую из корсажа. В золотом ожерелье на длинной лилейной шее сверкает застывшее пламя рубина. Пухлый алый рот мерцает в загадочной улыбке. Слишком близко к Джону Сноу. «Пропади ты пропадом со своими загадками! – рычит про себя Санса. - Чего ты от него хочешь? Порцию свежей крови для колдовства?» Маска любезности готова свалиться, и опять невыносимо хочется неприязненно поджать губы, как делала мать. Уж леди Кейтилин не потерпела бы под своей крышей чужеземную ведьму, наряжающуюся, точно дорогая потаскуха! - Джон, - оповещает Санса о своем присутствии на диво ровным тоном. – Сиру Давосу нужно срочно с тобой побеседовать об очень важном деле. Как удивительно легко дается ложь, когда говоришь чистую правду. Между ними стирается разница. Колдунья и ее загадочная улыбка взлетают с места. Двигается она, как чистый соблазн в колебаниях багрового шелка, и Санса, со своими отяжелевшими конечностями, колкой шерстью платья и повреждениями, что скрывает ткань, чувствует себя сельской скотницей рядом с принцессой. - Не стану мешать вам. – Короткий кивок мельком касается Сансы. – Леди Старк. Приходится изображать зеркало. Жест, и слова, и безличная вежливость: - Леди Мелисандра. Джон смотрит вслед колдунье, но не дольше, чем провожают взглядом любого удаляющегося человека. Сансе кажется, что она подсматривает за ним в замочную скважину, и ей становится немного не по себе. Такие вещи должны быть ниже ее достоинства. Не стоит сбрасывать все одеяния леди, иначе окажется совсем голой и опозоренной. - Где сейчас сир Давос? – спрашивает Джон. – Ты знаешь, о чем он хотел со мной поговорить? Кожу под его глазами исчертили синие тени, и пальцы тяжело лежат на ободе стакана, но он готов подняться и ринуться, штурмуя новое дело, хоть прямо сейчас. «Ты так убьешь себя, - думает его сестра. – Опять. А я этого не желаю». - О, прости, я все перепутала. Давос сказал, что поговорит с тобой завтра. Все смешалось к ночи в моей бедной голове. Джон подозрительно щурится, но между сводами его черепа наверняка скачут тысячи горошин, и каждую он не может поймать, когда едва держится на ногах. - Я едва на ногах держусь, - утомленно вздыхает Санса. - Перестань себя мучить, ступай спать. - Еще не все разошлись. Толпа рассеялась, и кое-где на лавках уже похрапывают одичалые, северяне и рыцари Долины, пьяный сон морит всех без различий. - Ну, они скоро разойдутся. А я пока здесь побуду, - говорит Джон. «Он здесь побудет! И синие тени станут черными. Должно быть, невыносимо жить с тяжестью всего мира на плечах. Бедный Джон, почему твой позвоночник еще не треснул?» - Ладно, - кивает она с новым протяжным вздохом. – Надеюсь, все поймут. Спасибо. Доброй ночи, брат. Мне очень неловко, ведь матушка всегда оставалась до последнего гостя. Я не настоящая леди. Он улыбается: - Ты настоящая леди. Всегда была и всегда будешь. - Ты мне льстишь. - Нет, - отвечает он серьёзно. – Я этого не умею. Она собиралась сделать вид, будто пошатнулась и едва не упала, чтобы он подхватил ее и проводил в покои, выманить у него поцелуй на ночь, выманить его самого, но обезоруживающая честность, пробивающая любую броню, действует на нее так же, как с маленькой леди Медвежьего острова. - Я боюсь ходить одна по Винтерфеллу. Мне мерещится Рамси, его тень по углам, его слова, его псы. Я иду, и он идет вместе со мной. Я дышу, и он дышит вместе со мной. Я знаю, что он мертв, но знаю не до конца. Мне страшно одной, Джон. И я не знаю, когда перестанет быть страшно. Может быть, позже, но, может быть, и никогда. Произнося эти слова, она должна была почувствовать себя маленькой девочкой, поклявшейся стать взрослой и бесстрашной, но правда – ослепительная, яркая, безжалостная – почему-то действует иначе, словно раскаленный нож, срезающий зараженную плоть, и, кажется, правда, хотя когда-то она убила лорда Эддарда Старка, делает его дочь немного сильнее. Джон берет ее за руку, как брат младшую сестру («Я и есть его младшая сестра»), и его голос похож на обещание, которому можно верить («Голос отца»), а прикосновение похоже на семью («Он моя семья»): - Я здесь. Я рядом. И он ведет ее за собой, прочь из Большого чертога, где кто-то пьет, кто-то тянет хмельные песни, а кто-то храпит, празднуя свою жизнь. Выводит в разреженную факелами тьму коридора, и дальше по одному витку лестниц, по другому, и, завороженная обещающим теплом его касания, Санса не сразу осознает, куда они направляются. Не в покои родителей, не в ее старую комнату. Джон не стал спрашивать, где она собирается спать, он знает, где ей хотелось бы встретить первый рассвет, от которого не будет муторно-тошно, от которого не потянет спрятаться под одеяло, надеясь, что всего лишь приснился дурной сон, который кончится вот сейчас, вот сейчас, но не кончается и не кончается. «Все в прошлом, - говорит каждый его шаг. – Я не знаю будущего, но старые дурные сны прошли. Я здесь. Я рядом». За всю жизнь Санса Старк знала лишь одну любовь – ту, что отдавала ей семья, ее стая, жившая в серых стенах. Она выросла и обнаружила, что никакой другой любви ей не нужно. «Словно это брачная ночь, - думает она, перебирая уставшими, путающимися ногами, чтобы поспеть за уверенным солдатским шагом своего брата. – И я невеста. В сером и белом, в цветах Севера, в цветах нашего дома… Только Джон не может стать моим мужем. Но мне все равно, все равно…» Гранитные стены, провожая, смотрят им вслед, каждый камень, каждая трещинка в кладке. Каждый зазор. - Подожди, - останавливает она. – Я хочу, хочу… - Что? – хрипло спрашивает Джон. «Хочу пить твой голос, но сейчас я имела в виду другое…». Санса кладет правую руку на стену, затем прижимает крепче, крепче, впечатывая ладонь, невидимая острота грубо обтесанной поверхности врезается в кожу, ранит, но эти раны сладки, как желание. Горячие источники под землей и вода в камне. Тепло, которое не избыть даже Зиме. Оно будет здесь вечно, даже если превратится в руины. - Винтерфелл. – Слово превращается в песню на ее устах, всего одно слово может звучать песней. – Как кровь течет в венах, всем известно на Севере, это сказала мне Лианна Мормонт, она все знает, это невыносимо, но она права… Синие тени делают его черные глаза огромными, и Санса смеется этому обнаженному удивлению, тому, что он не понимает. - Дело не только в камнях, но и в земле, - сообщает она, чувствуя себя немного безумной. – Ты понимаешь, что она – наша? И твоя – тоже. Похоже, он до сих пор ничего не понимает, все еще таращится на нее, как глупый мальчишка, дующийся на весь мир и не привыкший ничем обладать, и Санса снова смеется: - Ничего ты не понимаешь, Джон Сноу. Она прислоняется к граниту спиной, раскидывая руки, словно собирается взлететь («Я была Пташкой на привязи и в клетке. Больше никогда, больше никогда…»), и опускает ресницы, чтобы остаться наедине с камнями, землей и водой. - Почувствуй это. Я даже надеяться не могла… А ты надеялся, надеялся, что вернешься сюда, брат? Думаю, нет, и ты тоже был один, как и я, тоже мечтал о том, чтобы вернуться, и тебя тоже что-то все время удерживало. Но мы вернулись, Джон. Мы дома, мы действительно дома… Я хочу его обнять, весь замок, как жаль, что я такая маленькая, как хорошо, что он такой огромный… Она ощущает тяжесть его тела, укрывающего ее плащом, когда он царапает ее лицо своим хриплым шепотом: - Ты с ума сошла, Санса. Кто-нибудь может увидеть. - Что увидеть? – удивляется она. - Вот это, - отвечает он, вдавливая свои ладони в серые горячие стены и свои губы в ее рот.