Ноу комментс!

АХТУНГ, Девы! Ничего не засовывать в рот! Не есть и не пить — чревато совершенно предсказуемыми последствиями. Удушение от застрявших сухарей — жуткая смерть, жутчайшая!

Голова Майкрофта взрывалась картинками, фразами, роликами предстоящего соблазнения. Он уже пожалел, что затеял всю эту чертовщину с Грегом. Ну какой нормальный человек в своем уме и трезвой памяти станет соблазнять натурала? Холмс, красными от напряжения глазами, всматривался в очередной порно ролик на экране ультрабука и нервно подергивал щекой. Это было ужасно! Хуже мог быть только Шерлок, воспылавший вдруг неожиданной братской привязанностью к нему, Майкрофту, и решивший сменить собственное место проживания с Бейкер-стрит на его дом. Политик всю ночь просидел, пяля глаза то в монитор ультрабука, демонстрирующего сцены весьма откровенного характера, то переводил взгляд на планшет, где изгибался, словно уж на сковороде, накаченный хлыщ, а потом хватал телефон и читал совершенно лишенные всяческого смысла советы опытных ловеласов. Когда красные, горящие огнем глаза, воззрились на электронное табло часов, что стояли на краю стола, Холмс неверяще моргнул. Пять? Пять вечера? Пять утра? Или пятое число? Или просто сейчас на дворе май? О, да бога ради! Майкрофт уронил руки на колени и сдавленно хрюкнул — таким себя Холмс не помнил ни разу в жизни. Его даже передернуло от этого мерзкого ощущения полной дезориентации в пространстве. Он не представлял, что делать. Эти… чувства выбивали его из колеи. Прав был Шерлок, когда вещал, плотоядно облизываясь на своего соседа, что чувства и всякая подобная белиберда — это чушь, воспаление мозга, отек слизистой полости рта и пневмоторакс легкого. А то и обоих! И, кажется, именно это и грозило несчастному Майкрофту Холмсу, если он этим же вечером не осуществит своё давнее, жгучее, мучительно сладкое желание. Да! Да-да! Он слишком давно хотел мужчину. Совершенно конкретного, отдельно взятого индивида со средним уровнем мозговой активности (скорее ниже среднего, на самом деле), не в меру болтливого, чересчур улыбчивого и совершенно, нереально «натурального»! И это было ужасно! Всякий раз, когда инспектор хлопал его по заду, или лез обниматься, Майкрофт пытался выдавить из себя пылкое, страстное признание, но пока он собирался с мыслями, пытаясь сформулировать в голове витиеватую «песнь» о собственных чувствах, Лестрейд отвлекался на что-то или кого-то другого и момент был упущен. Естественно, вы скажете: «Какого черта? Он осёл!» Да, Майкрофт знал — он осёл. А потому этот шанс, который он выторговал в неравной борьбе, был единственным и последним. На самом деле первым во всем его наибеднейшем опыте коварного соблазнителя закоренелых натуралов. Итак, Майкрофт дрожащими от морального и психического напряжения руками, взял карандаш, блокнот в клетку и начал писать. Грифель сломался уже на первой букве и Холмс зашипел, отбрасывая канцелярский прибор, будто бы он злобный жук, способный сожрать не только бумагу, но еще и самого Майкрофта с его мыслями. Три пункта появились на бумаге, буквы выплясывали тарантеллу перед глазами и страх скручивал внутренности похлеще рвотного спазма. Холмс наконец, поставил точку, усилием воли встряхнулся, и… рухнул на столешницу, мгновенно засыпая.

***

Лестрейд даже не думал о предстоящем вечере. Когда ему было? Он носился по отделам, пытаясь разыскать неуловимого айтишника, чтобы тот отладил не включающийся комп, потом бегал в поиске пакета с уликами по последнему делу, которые кочевали по отделам будто бы специально дразня его, инспектора, потом он вылил на себя горячий кофе и обсыпался пудрой с пончика, а потом… В общем, день не задался с самого утра и Грег, увидев вошедшего в кабинет неизвестного, сразу же послал его по известному адресу. А потом еще раз послал в место скопления воспроизводимых организмом человека продуктов распада. Лейни, как представился человек Майкрофта, скидывал ему несколько смс, и даже звонил, но Грег… — Батарейка вспухла, охренела небось с разговоров! — хохотнул Лестрейд: — Да кто хочешь бы охренел, если бы по нему обсуждали насколько правильно распилено тело той проститутки. Лейни, очевидно, был впечатлен и замолк, жестами донеся до инспектора желание Холмса-старшего. Тот снова хохотнул, схватил свой неизменный, видавший виды плащ, и полетел на очередной этап пари. Грег совершенно точно знал, что победа у него почти в кармане. Почему, спросите вы? Пф! Да просто из Майкрофта был тот еще соблазнитель! Полный неумеха, полнейший! Как можно дожить до стольких лет и вести себя, как последний придурок? Инспектор закатил глаза в ответ на собственные мысли и попытался привести свои вихры в порядок, рассматривая себя в маленькое зеркало в правительственном авто и сетуя на то, что снова не сходил в душ. Но тут уж ничего не поделаешь! Грега привезли в «Диоген» с черного входа, подвели к неприметной двери и втолкнули внутрь. Он даже ругнулся, пытаясь попасть по лицу наглеца, но споткнулся обо что-то мягкое и упал лицом вперед. Прямо на диван. Или кровать? Ого, Майки решил брать быка за рога? Или его, Грега, за яйца? Лестрейд сдавленно хрюкнул, ощупал в полной темноте свое лежбище и начал стаскивать с себя туфли. Понюхал воздух, даже (пока никто не видит) притянул к носу пятку и удовлетворенный, растянулся на чем-то, что все-таки на ощупь было диваном. Он даже чуть приуснул. Грегу виделись чудесные сны, в главной роли которых была изумительная, сочная, аппетитная, абсолютно без каких-то облачений швейцарская колбаска. Копченая. С острым соусом. С капельками жира, что стекали бы по чуть шершавому боку… Свет ударил прямо в Грега и тот проснулся, захлебываясь слюной. — Ебать мою селезенку трижды по периметру! — выругался инспектор и закрыл глаза локтем: — Майк, ты совсем уже?! Свет софита тут же переместился куда-то вперед, выхватывая из тьмы палку, упирающуюся в пол и потолок. Шестом назвать это как-то не поворачивался язык, потому что раскрашен он был в красно-белую полосу и смутно напоминал… — Шлагбаум? Холмс, ты серьезно? Удивиться Лестрейду не дали и фонарь чуть расширил диаметр освещаемого пятака, выхватывая кресло на колесиках — массивное, представительское такое, столик — маленький, стеклянный и что-то, что шевелилось за спинкой. — Майк? Вдруг заиграла музыка и на кожу кресла легли белые длинные пальцы. Как-то лихорадочно загладили плечи, то есть спинку седалища, потискали что-то впереди — грудь что ли ищет, а потом высунулась и сама стриптизерша. Холмс был взъерошен, прищуривал глаза, облизывал губы и качался из стороны в сторону вообще не попадая ни в одну ноту. Грег зажал рот руками и ударился головой о подлокотник дивана. А действо и не думало прекращаться. Холмс вышел весь — спортивный костюм, видимо, предполагалось воспринимать, как нечто сексуально обтягивающее. И да, на латекс это не тянуло, но обтягивало отлично. Спортивки — ведь это же они — были подпоясаны ремнем — таким толстым блестящим ремнем с огромной металлической пряжкой, а кофта была какая-то странно короткая и слишком уж сильно обтягивала пузцо Майкрофта. Холмс грациозно (совсем нет, на самом деле), словно слон в посудной лавке упал мимо кресла на подлокотник и закусил губу. Видимо сильно приложился яйцами об отменный пластик представительского кресла. Быстро стек на сидушку и жестом волшебника вытащил из-под задницы сигару. — Ни хрена ж себе! — восхитился Грег, надеясь что громкое урчание его желудка не перебьет музыку. А Холмс, прикурив сигару раза с пятого, затянулся и сексуально (ну, ему так на самом деле казалось) выдул дым. Видимо, затяжка все же была глубже, чем следовало, и он лихорадочно затрясся. Лестрейд даже подскочил с дивана, видя, как Майкрофт пошел красными пятнами и начал хватать ртом воздух. Но Холмс не был бы самим собой, если бы не вырулил из этой непростой ситуации. Он выкинул руки вперед, как бы демонстрируя, что с ним всёооо хорошо! Правда жест вышел странновато витиеватый, будто бы руки у политика были почти невесомы и их прежде чем поставить в нужное положение, требовалось словить. Грег упал обратно, закрывая лицо руками и трясясь в безмолвной истерике. А Холмс, видя что объект Г, как он его окрестил совсем недавно, не в состоянии от возбуждения даже смотреть на него, решил идти ва-банк. Музыка вдруг сменилась на какую-то скрипичную белиберду и Холмс, расставив длинные ножонки в стороны, занялся ремнем. Он качался туда-сюда, напоминая очень хреново настроенный метроном, совершенно испорченный метроном, но Майкрофту, кажется, было все совершенно похрен. Он отогнул один конец ремня и легким движением руки собрался вытащить металлический язычок из отверстия. Но что-то явно пошло не так. Холмс дергал, все еще пытаясь попадать в какой-то только ему ведомый ритм и когда окончательно сдался, то просто замер на месте и с шипением перуанского удава дернул что было сил злополучный аксессуар. — Браво! — заорал Грег и захлопал, стараясь сквозь слезы разглядеть дальнейшие действия Холмса. Тот очень правильно понял реакцию Грега и решил не обращать внимания на маленькую досадную мелочь, и продолжил исполнять обозначенные им самим пункты начертанного списка. Майкрофт выпятил губы, прищурился и показательно облизался, одним резким движением выдергивая ремень из петличек штанов. И откуда только на спортивках петлички, спросите вы? Это же Холмс, бога ради! Аксессуар, будто бы в замедленной съемке полетел в сторону и с громким лязгом металла о стекло рухнул на столик — маленький безобидный столик. И видно есть даже в закаленном стекле одно единственное слабое место, в которое и прилетел тот чудный ремешок. Стол рванул так, будто бы попал под артобстрел зенитной установки, или какой-нибудь парочки, что неугомонно трахалась на его поверхности. Холмс в ужасе прижал руки к груди и смотрел ошалевшими глазами на дело ремня своего. Быстро стрельнул глазами в Грега, который вообще охренел от подобных деяний в отношении совершенно невиновного стола. — Всёоо хоррррошо! — растягивая слова (предположительно томно) произнес Холмс, — щас ниобэтом! Он вдруг резко подскочил к шлагбауму и начал неистово двигать по нему ладонями. Грег впечатлился, потому что ржать он больше просто не мог, его живот болел и грозил разорвать хозяина на молекулы, если он не перестанет так его надрывать. Ну, а Холмс… Холмс продолжал. Он вдруг заскочил — весьма резво — на шлагбаум, переплел ноги вокруг стойки и замер. — Уюхухуху, давай-давай, — проорал Грег, размахивая своей рубашкой, которой он вытирал слезы, что катились невольно из глаз. И Майкрофт воодушевленно продолжал. Попытки крутиться вокруг чего-то, что для этого не предназначено, проваливались одна за другой. Холмс сполз, наконец, с этой хрени, мелкими фрикциями её чуть потрахал для видимости, а после схватился одной рукой за верх, ноги упер в основание и, видимо, прикинулся парусом на судне, очень хреновым парусом — тощим и каким-то рваным, потому что рука — другая в смысле — была уперта в бок. И тут шлагбаум оторвался от потолка и Холмс, не ожидавший подобного пердимонокля, упал на пол на осколки столика, долбанулся головой о ножку — титановую, не иначе и пробормотав: — ВСЁ! — отключился. Грег подлетел к стриптизеру и принюхался. Да Холмс же был пьян! В стельку! — Вот блядь! — хлопая себя по бедрам, высказал Грег софиту, что нагло продолжал освещать произошедший разврат.