Мальчишка

Людвиг со вздохом прикрыл глаза, стараясь себя успокоить. Но громкий и надтреснутый голос Гилберта возвращал его в этот мир, лишь сильнее нервируя. Младший Бальшмидт считал себя хорошим начальником, он был вежлив с подчиненными солдатами, осознавал свою ответственность за их действия и очень редко повышал на них голос. Однако сейчас ему хотелось не просто заорать, ему хотелось стукнуть чем-нибудь назойливого брата, который пользовался родственным положением, игнорируя приказ покинуть кабинет. - Иван может что-то знать! Почему ты не хочешь допросить его? - Потому что я не хочу пытать ребенка! - Да ты влюбился в него. – Гилберт улыбнулся. - Заткнись, идиот. И проваливай уже, ты мешаешь мне работать. - Я бы с ним поговорил, но ты сам понимаешь, что общий язык мы не найдем. - Так, - Людвиг поднялся с кресла, - Этот вопрос закрыт. Никто не тронет Ивана без моего ведома. Вы все поняли, герр гауптман? - Да-да. – Гилберт хмыкнул и вышел из кабинета. Людвиг облегченно выдохнул. Наконец-то можно спокойно поработать. Взявшись за бумаги, Бальшмидт понял всю тщетность своей попытки. Навалилась усталость. Раздраженно ругнувшись, Людвиг растрепал идеально уложенные волосы и прикрыл глаза, пытаясь расслабиться. Ему осточертела эта война. Он устал видеть смерть и, что хуже, быть причиной этой самой смерти. Для того положения, что он занимал, Бальшмидт был слишком мягок и все принимал близко к сердцу, хоть и умело скрывал это. Он не колеблясь мог отдать приказ об уничтожении целой деревеньки, но осознание наваливалось потом. И чтобы Людвиг с этим не делал, совесть не успокаивалась, и речи фюрера не облегчали ноши. Поэтому Бальшмидт и не позволял допрашивать Ивана. Мальчишка за последние пару недель стал совсем другим. Он уже не смотрел исподлобья, в глазах появились живые искорки, а на губах все чаще и чаще вспыхивала улыбка. За все время, проведенное на фронте, Людвиг не видел такой улыбки. Да и с чего бы? Вокруг война, не до улыбок. А теперь рядом с ним был человек, который, как казалось самому Бальшмидту, не презирает его. Выходя из дома, Гилберт наткнулся на Брагинского, который нес обед его брату. За пару недель, что Ваня здесь провел, он немного окреп, прошла бледность и болезненный вид. Людвиг слишком сильно заботился об этом мальчишке. Но не мог же он действительно влюбиться в Брагинского? Бальшмидт задумчиво окинул Ивана взглядом, который покраснел от такого внимания и быстро проскочил мимо него. Да, Ваня был мил, у него были необычайно красивые глаза, но он враг, о какой любви может идти речь? Это все какая-то глупость. Тем временем Ваня пытался разобраться с учебником немецкого языка. Пока Людвиг обедал, Брагинский читал тексты и переводил их. Получалось с трудом. Чужой язык просто не желал запоминаться. Иван готов был завыть от досады. Когда очередное предложение Ваня перевел коряво, Бальшмидт скривился. - Иван, иди-ка отсюда, твое чтение портит мне аппетит. - Просто у вас идиотский язык, который выучить невозможно. – Брагинский обиженно надул губы. - Любой другой на моем месте уже надавал бы тебе затрещин за такие слова, - Людвиг встал из-за стола и пересел к Ване на диван, - Но я, видимо, слишком мягкий. - Ты?! – Иван хохотнул, - Вчера на тренировке я чуть не умер от усталости, но ты продолжал гонять меня. - Это для твоего же блага. - Бальшмидт улыбнулся и провел рукой по щеке Брагинского. Ваня удивленно захлопал ресничками. Он почувствовал, как у него задрожали руки. - У тебя очень красивые глаза. – Бальшмидт убрал руку, но все так же внимательно смотрел. - Спасибо. Иван почувствовал, что его щеки горят огнем. Но ему не было неприятно от касания или от таких слов. Он чувствовал себя странно, но не более. Резко вскочив с дивана, Брагинский опустил взгляд. - Я могу идти? - Иди. Взяв посуду, Иван быстро выскочил из кабинета и побежал к кухне. Его всего сильно трясло от непонимания того, что происходит с ним и почему Людвиг так странно себя ведет. Бальшмидт устало откинул голову на спинку дивана. Он ужасно себя чувствовал. Людвиг не хотел смущать Ваню, но не получалось. К нему хотелось прикасаться, говорить что-нибудь приятное, только чтобы тот улыбался. Бальшмидт отрицал, что влюбился, он говорил себе, что относится к Брагинскому как к младшему брату, что ему просто нужен кто-то, о ком можно заботиться, чтобы не сойти с ума от всей злобы, что окружает его. На мгновение Людвиг представил, как поцеловал мальчишку и почувствовал горячую волну, что прошла по его телу. Встав с дивана, он помотал головой. Нет никаких чувств! Иван ничего для него не значит. Тяжело вздохнув, Бальшмидт хотел выйти на улицу, чтобы немного освежиться, но неожиданно в дверь постучали. Ему принесли письмо, в котором ему приказывали срочно прибыть в Берлин на несколько дней. Операция, что они так тщательно планировали, оказывалась под угрозой, нужно было провести совещание. Людвиг этому естественно не обрадовался. Первой мыслью у него было не то, что операция под угрозой, а то, что ему придется оставить Ваню. Почему-то эта мысль отозвалась тянущей болью в груди. Немного подумав, он вызвал Гилберта. - Что случилось? - Лениво протянул старший Бальшмидт, увалившись на диван. - Меня вызывают в Берлин. - Зачем? – Гилберт вмиг стал серьезным. - Наш план под угрозой срыва. Это все, что мне сейчас известно. Пока меня не будет, ты здесь за главного. Я уезжаю сегодня вечером. - Хорошо. Когда ты вернешься? - Не знаю. – Людвиг внимательно посмотрел на брата, - Но когда я вернусь, Ваня должен быть жив и здоров. - Не трону я твою пташку, не волнуйся. – Гилберт улыбнулся. Кивнув брату, он вышел и побрел к своему домику. Конечно, он не собирался держать обещание. Где-то здесь орудуют партизаны и нужно выяснить о них все. Брагинский может что-то знать. Нужно только разговорить его. Не обязательно делать Брагинскому больно, он ребенок, достаточно будет просто напугать его. В это время Ваня сидел на кухне и болтал с Колей. Он не мог полностью сосредоточиться на разговоре, потому что все еще думал о том, что случилось. Его щека словно помнила теплое прикосновение. Иван понимал, что ему должно было быть неприятно, но ничего такого он не чувствовал, только легкое смущение. - Ваня, ты в порядке? – Николай обеспокоенно на него посмотрел. - Да, я просто… - Брагинский резко замолчал, потому что на кухню зашел Людвиг. - Иван, нам нужно поговорить. Ваня бросил испуганный взгляд на Арловского и пошел за Бальшмидтом. Коля крепче сжал нож в руке, он видел, какими глазами немец смотрит на Ивана и очень сильно беспокоился. Но если он хоть как-то покажет волнение, это может вызвать подозрения. Людвиг завел Ивана в кабинет. - О чем ты хотел поговорить? - Мне нужно будет уехать. - Что? – Иван вцепился в его руку, - Куда? Пожалуйста, не уезжай, я не хочу оставаться тут без тебя! Бальшмидт заглянул в испуганные глаза Брагинского. Он почувствовал жгучее желание обнять Ваню и успокоить. Усилием воли он сдержался. - Я не могу тебе ничего об этом сказать. Ты только не волнуйся, никто тебя не тронет. Гилберт присмотрит за тобой. – Людвиг улыбнулся ему. - Мне все равно страшно. – Брагинский опустил голову. - Не бойся. - Бальшмидт мягко приподнял его лицо за подбородок. Не сдержавшись, он поцеловал Ивана в лоб. Людвиг почувствовал, как Ваня вздрогнул, но ему было так трудно прервать касание. Мягкими поцелуями он спустился к щеке. Брагинский закрыл глаза, чувствуя, как по его телу расходятся то теплые, то холодные волны, а колени подгибаются. Притянув Ваню за талию ближе, он осторожно коснулся его губ. Это было просто легкое касания, целомудренное даже. Отстранившись, он увидел, что Иван находится на грани слез. Испугавшись, Людвиг отошел на пару шагов. Он хотел извиниться, но Ваня выбежал из кабинета. Тяжело задышав, Бальшмидт привалился к стене. Он почувствовал себя самым настоящим извращенцем и твердо решил, что за эту поездку избавится от глупых чувств. Он надеялся, что Иван забудет поцелуй, хоть и понимал, что это глупо. Вечером, когда Людвиг ждал машину, Ваня не пришел его проводить. Мальчишка сидел у себя в комнате, спрятавшись под одеялом. Брагинский чувствовал себя отвратительно из-за смеси чувств, что разрывали его сердце. Он ненавидел немцев за то, что они напали на страну, за то, что убили Костю. И хотел так же ненавидеть Людвига, но не мог. Ваня чувствовал себя предателем из-за того, что Бальшмидт ему нравился. Иван не мог дать точного определения этим чувствам. Он просто хотел бы как можно больше времени проводить с Людвигом. А когда сегодня тот его поцеловал, Брагинский едва чувств не лишился. Это было нечто невообразимое. Его словно затопило светом. Но потом, когда Ваня понял, кто его целует – это был шок. Иван презирал сам себя за то, что происходило. А еще ему хотелось прямо сейчас обнять Бальшмидта. Он хотел оказаться в теплых объятиях и почувствовать, что он в безопасности. Встав с кровати, Ваня подошел к окну. Он видел, что Людвиг разговаривает с братом. Брагинскому захотелось выйти к нему, но он был сильно смущен тем, что произошло. Иван не знал, как ему себя вести. Он вновь начал думать о том, что бы сбежать отсюда, потому что понимал, что не должен был так привязаться к Бальшмидту, это неправильно. Еще его пугала перспектива оказаться один на один с Гилбертом. Иван уже знал, что здесь брат Людвига занимается допросами и пытками. Судя по крикам, периодически доносившимся с конца лагеря, он был в этом очень хорош. Увидев, как Людвиг садится в машину, Ваня почувствовал, как ком подступил к горлу. Глубоко вздохнув, Брагинский подавил в себе слезы. Он не ребенок, не должен больше постоянно рыдать, словно младенец. Еще немного постояв, Брагинский вернулся в кровать. Он хотел быстрее заснуть и проснуться только когда вернется Бальшмидт. Но еще больше он хотел, чтобы всей этой странной привязанности не было, потому что это неправильно. Людвиг – враг, Иван должен был думать о том, как убить его, а не привыкать. Все это ужасно неправильно и странно.