live tour for life

Шесть лет тому назад Дорога к гаражу за резиденцией привычна, хоть и пролегала по утонувшему в темени саду. Тони был уверен, что проедет по этому мягкому гравийному серпантину даже с завязанными глазами — так дети, неуверенно шагающие по улице в новых неразношенных туфлях, принимаются бегать и прыгать по родному дому, едва успев скинуть надоевшую обувь в прихожей. Не то чтобы он чувствовал неуверенность за пределами кованой ограды. И даже если и чувствовал когда — вряд ли хоть кто-то мог узнать об этом, Тони не сомневался в своём умении «держать лицо». Но тут… тут можно было расслабиться совершенно. Тут он знал каждое дерево: с какого свалился в семь или под каким, прячась в тени листвы, обожал засыпать в десять. Он знал все глухие закоулки сада и помнил, в котором именно впервые поцеловался с девочкой — её звали Фрэнсин, она была младшей дочерью повара Луи. Клетчатое платье с воротничком под горло, две тонкие растрёпанные косички, длинные, всегда прохладные пальцы рук и бледная кожа; и неестественно розовые, обкусанные губы на скуластом лице. Им было по двенадцать. И как подумал после — ничего же особенного. И что все так носятся с этими поцелуями. Что это, вообще, за блажь. Тони знал, где стоило чуть притормозить, чтобы мягко войти на хрустящем гравии в очередной виток по радиусу круглой, усыпанной анемонами клумбы. Мать всегда их любила. Теперь она редко бывала на улице и почти не гуляла по саду, но все клумбы, что виднелись из окон её спальни, были засажены анемонами по просьбе отца. Словно старик ещё на что-то надеялся. Тони подъехал к гаражу, стряхивая со своих плеч приятную расслабленность от виски и печаль, тяжело лёгшую на сердце четыре дня назад; лёгшую сразу, намертво, как только позвонил Стив и начал плакать в трубку. С расслабленностью вышло просто — три стакана виски не выше чем на палец — это была его верхняя норма по алкоголю. Если он пил больше, последствия были непредсказуемыми. Он и не пил. А вот с печалью так просто не вышло — как висела тяжестью, так и осталась. Паркуясь на привычном месте между красной Камаро матери и чёрным представительным Кадиллаком отца, Тони подумал, что, наверное, для этого должно пройти время. Время и события, что неминуемо развеют, переключат его. Он никогда не сидел сложа руки, даже в редкие моменты болезней пытался как можно скорее встать обратно в строй — валяться в меланхолии было совершенно не в его стиле. Он даже не мог точно припомнить, как давно у него вошло в привычку жить так: торопясь, словно завтра может умереть. Планировал каждый день по максимуму, набирал себе дел, учёбы, ускоренных языковых курсов, даже посещал танцевальный класс. Не забывал про друзей и изредка бывал на вечеринках, наедаясь колой с разболтанным напёрстком виски в ней. Он торопился, повинуясь внутреннему ощущению времени, и только четыре дня назад словно врезался в бетонную стену: остановился, не сразу приходя в себя после вечной гонки; вычеркнул все дела, что были распланированы неделей, а то и месяцем ранее. И почти жил у Стива — это был долг дружбы и долг перед человеком, который так много, сам того не зная, сделал для него. Он не жалел о потраченном времени. Даже немного побаивался того, что успел за столь короткий срок ощутить вкус более размеренной жизни и не-одиночества. Он не мог жалеть о том, что помог Стиву. На самом деле — если говорить начистоту — у Тони не то чтобы была куча друзей. Сара Роджерс вообще стала чем-то вроде нежданного открытия. Совершенно потрясающий человек. Она всегда была где-то поблизости от их странной детской компании в свободное от командировок время. Они на самом деле росли вместе — он, Стив, Баки и Наташа. И мать Стива всегда умудрялась выкроить время их заботам, всегда была в курсе того, что с ними всеми происходит и как. Тони всё понять не мог, как это у неё получалось. Быть в курсе — без назойливости и доминирования, которое встречается у каждого взрослого. Словно всегда была на их волне. Как за скромной, простой внешностью и стилем поведения, когда тебя никто не замечает, она смогла спрятать столько душевной теплоты для каждого из них. Словно не только Стив — словно они все в какой-то мере были её детьми. Каждый из присутствовавших сегодня на кладбище за что-то благодарил её. О Саре говорили с печальной нежностью и щемящим «спасибо», многократно повторенным на разные голоса. Тони не был исключением — он тоже был благодарен. Более чем. В то странное лето ему исполнилось семнадцать, и в один из вечеров они снова разговаривали с отцом на повышенных тонах, после чего Тони решил вдруг — а пошло оно всё к чёрту! Наскоро затолкал в рюкзак минимальный набор вещей, личную зубную щётку и пасту — это святое — и сбежал через окно из своей шикарной комнаты в ночь. До самого рассвета он просто шёл вдоль дороги, пока не выбрался из города и не продолжил путь куда-то, словно заворожённый прерывистой дорожной разметкой. По сплошной линии на обочине, как по следу из хлебных крошек. Очнулся он только на первой заправке от резкого, громкого гудка, когда чуть не угодил под колёса выезжавшему обратно на трассу пикапу. Его громко обругали и обозвали сонной обдолбанной задницей, и это было так свежо, ново и непривычно — отец ругался сдержаннее и проще, — что Тони проснулся. И огляделся. И обалдел. А потом немного испугался — он впервые забрёл в одиночестве и не предупредив никого так далеко. На востоке уже заливалась розово-вишнёвым заря. Он укрылся от утренней сырости внутри станции и заказал кофе. А потом задумался, что делать дальше. Пальцы сами вытащили телефон из кармана и набрали Стива. Не то чтобы у Роджерса был опыт по части ссор с родителями или побегов из дома — это, скорее всего, к Баки стоило обратиться за такого плана советом и подбадриваниями. Но правда была в том, что Тони не хотел советов. Он просто думал, что ему необходимо услышать голос Стива — сонный, домашний, совершенно привычный и уютный. И тогда всё снова должно было встать по местам. Стать понятным и простым, правильным. На сотовый Стива почему-то ответила тётя Сара — Тони уже почти сбросил вызов. Ответила слишком бодро для пяти часов утра — но это не было странно, она могла просидеть до завтрака в своей небольшой комнате, проявляя, печатая и обрабатывая химией полученные кадры. Именно тогда случился у них разговор, такой, о подробностях которого Тони давно забыл, но внутри после него всё поменялось, перестроилось, и он ощутил — на самом деле ясно ощутил это — как внезапно стал взрослым. Она спросила только, как он и где, и в ответ на его сбивчивые разъяснения сказала, что очень тяжело быть подростком, взрослым тоже не сахар, конечно, но подростком… и его вдруг прорвало. Он вывалил на Сару всё, что можно и нельзя: застарелые обиды и невысказанные родителям упрёки, мысли, которые никогда раньше не озвучивал. Кажется, он даже плакал и пускал сопли. А она слушала и не перебивала. Но её внимание ощущалось под пальцами и в ухе лёгким успокаивающим шорохом дыхания в трубке. Давно его никто не слушал так. Да что там, давно его просто никто не слушал: с интересом, желая узнать, как он, Тони, вообще живёт в этом грёбаном мире. Как каждое утро тащит на своих сомнительной крепости плечах груз ответственности наследника многомиллионной корпорации, как открывает глаза и долго смотрит в ещё тёмный потолок, вспоминая, кто он и где он, и какие дела сегодня по расписанному на месяцы вперёд плану. Этот чёртов груз ответственности почти не давал ему дышать, а отец только подливал масла в огонь, говоря: «Не забывай, кто ты. Ты наследник, ты лицо нашей компании. Ты её будущее». Как это, когда от тебя хотят получить что-то, в чём ты совершенно не заинтересован, и учат тому, что необходимо для твоего развития по чужому мнению, а чего хочешь ты — никого не волнует? Жить под прессом чужих надежд было так тяжело. Когда Тони иссяк и перестал всхлипывать, она глубоко вздохнула на том конце линии и тихо сказала: «Бедный мой мальчик, мне так жаль». Словно она хоть в чём-то виновата. Словно ей и правда было не всё равно. Она потом что-то говорила ему, что-то простое и совершенно логичное, про отца, про мать, про любых родителей — Тони не смог бы повторить ничего из сказанного. Но от каждого из её слов внутри него приходили в движение целые пласты, словно он был вместилищем для живого «тетриса». Они ворочались и неведомым образом укладывались правильно, и хотя отчасти это было жульничество — неправильно собранный ряд в игре никак уже не сложить по-другому — Тони всё устраивало. Слёзы ещё порой стекали по щекам — кожу на них уже изрядно щипало, — но всё реже, и всхлипов больше не было. И ряд сгорал за рядом, очищая его изнутри, избавляя от злости и лишних эмоций. Тони словно прозрел и увидел всё, что с ним творится, под другим углом, извне. Иначе, хотя суть происходящего совершенно не менялась. Менялось только отношение и понимание ситуации, и это в корне меняло всё. Просто какие-то слова, странным образом проевшие льды, в которые Тони себя заживо заковал. Как неугомонная солёная вода, слова протаяли себе ходы и достигли не только ушей, а самой его сути. И ему вдруг стало так легко и свободно, что он, кажется, даже не попрощался с Сарой толком, даже не сказал спасибо. Он оставил последнюю наличную купюру в пять баксов под стаканчиком так и не выпитого кофе, подтянул лямки рюкзака и отправился обратно пешком. Трасса должна была привести его домой так же, как увела из города. Самым запоминающимся впечатлением этого путешествия стало то, как он стоял и мочился на обочину, чуть спустившись с трассы в кювет, и прямо под его ногами и до самого горизонта тянулась выжженная земля с редкими кустами колючих юкк и агавы, а перед его глазами над горизонтом, на самом востоке, медленно подымалось пылающее малиновое солнце. Кажется, он так и простоял с хозяйством в руке, пока солнце не выплыло из-за края земли целиком; пока кто-то не посигналил ему, проезжая мимо. Тогда он очнулся, застегнул джинсы и снова пошёл. Домой. Тони поставил машину на сигнализацию — бережёного бог бережёт — и нажал на кнопку закрытия дверей, выходя из гаража под опускающимися воротами. Страшно хотелось курить. Он, не торопясь, иногда прошаркивая подошвами по гравийной насыпи, шёл по тенистой аллее к чёрному крыльцу со светящимся одиноким фонарём над входом; его привычно уносило в воспоминания, и он хмыкал своим мыслям. Определённо, с того эпичного возвращения блудного сына и после тяжёлого разговора с отцом в их доме мало что поменялось. Все остались при своём, и Тони честно ненавидел все общие обеды или ужины, где семья была в полном сборе или, не дай бог, с гостями. Напряжение просто зашкаливало, при том, что все по отдельности они создавали вполне себе приятное впечатление. Ничего не изменилось, нет. И вместе с тем кардинально поменялось его отношение и взгляд на происходящее. Он словно принял и… простил? Близко к этому, очень близко. Он почти перестал злиться и уж точно не характеризовал свои ощущения как ненависть. Он всё реже повышал голос из-за переполнявших эмоций и прекратил ругаться. Слушал, кивал, и если в итоге был не согласен, и разногласия эти становились для него камнем преткновения, чтобы просто так уступить — тогда Тони делал по-своему. Мягко гнул свою линию, оставаясь непреклонным в ключевых вопросах. И, видимо, это медленно, но верно приучило отца считаться с его мнением. Что, к сожалению, не означало, что они оба — и отец, и мать — перестали делать ему больно. Тони научился справляться с гневом и не научился — со своей уязвимостью перед людьми, которых любит. Ему было ещё в чём совершенствоваться. И это только раззадоривало, заставляя улыбаться краешком рта. Курить в противовес обретённым добродетелям он начал в семнадцать. Баки громко поддержал его, залихватски ударив кулаком в плечо и прокатив веское: «Мужи-и-ик!». Не то чтобы это очень ободряло, особенно вкупе с безразличием Наташи и недоумением Стива — тот не курил и не собирался из-за астмы. Зато дало им с Баки дополнительную точку соприкосновения, из-за чего они порой прогуливались до Стива или, когда тот был занят, до дома только в компании друг друга и говорили о чём-то очень важном. О девочках, к примеру. Или новой линейке музыкальных инструментов, в которой Баки присмотрел себе супермодную навороченную губную гармошку. Или о том, какой «невъебенный закат, Тони, посмотри только, ты сечёшь вообще?» Конечно, говорил в большинстве случаев Баки — размахивая руками, живо, эмоционально и порой в лицах, надолго оставляя тлеющую сигарету прилипшей фильтром в уголке между ярких потрескавшихся губ, — а Тони шёл, обычно размышляя о своём, но при этом очень внимательно слушал и не менее цепко смотрел. Баки весь искрился и исходил пеной, как шампанское, он жил как дышал и дышал как жил, запросто — без Наташиных заморочек из-за её русских корней и проблем интеграции в новое общество с другим менталитетом, без Стивовых болячек и интровертности, без заёбов Тони насчёт комплекса наследника и неподъёмной ноши ответственности. Баки просто хапал жизнь огромными ложками и умудрялся запихивать её в себя целиком, не жуя. Он получал кайф даже от самых обычных, весьма серых дней, и Тони в свои семнадцать, только-только выползший из-под мягкого, удобного одеяла тихой ненависти ко всему миру, смотрел на него во все глаза и просто пытался научиться — как? Как это у него, чёрт побери, получается? Любопытство его не было праздным, любая мысль Тони — наверняка черта досталась от прижимистого отца — носила практический и прикладной характер. Тони тоже хотел так. И верил, что однажды поймёт — и сможет. В себе и своих возможностях он не сомневался, а значит, дело было только за временем. Ему было семнадцать, он верил — у него вся жизнь впереди. Тони улыбнулся воспоминаниям. Достал портсигар — отец подарил именной на совершеннолетие, и это было равносильно признанию своего поражения, бессилия в борьбе с курением сына — и всунул в пересохшие губы сигарету с вишнёвым табаком. Дорогую, как и всё, чем он пользовался и потреблял. И, прикурив от «Зиппо», нахмурился. От Баки не было вестей уже две недели, его телефон был выключен. До начала семестра оставалось всего ничего, и если он и правда не объявится, придётся задействовать связи и деньги, чтобы найти его и дать по мозгам. Он умудрялся исчезать в самый неподходящий момент и этим доставлял друзьям кучу беспокойства. Баки совестился каждый раз, буквально со слезами выпрашивая прощения, и каждый раз сдавался в плен новой юбке и новому любовному приключению, не задумываясь ни о чём. Обаятельный, добрый и жутко ветреный человек. Таким Тони решил для себя не быть ещё в семнадцать — слишком много мороки от этих романтических отношений и эмоциональной нагрузки, ведущей к нестабильности психического состояния. Он не мог переделать себя и относиться к каждому увлечению, как Баки — просто и легко. А значит, ни к чему ему это. Тони поднялся по крыльцу до чёрной двери, не менее мощной и помпезной, чем главный вход — стиль особняка обязывал. Дверь подалась после поворота ручки, потому что охрана ждала его возвращения и запирала дом на ночь, только когда все члены семьи находились внутри. Воздух вокруг него привычно неуловимо изменился — запах дома, о котором не задумываешься никогда, просто ощущая в родных стенах уют и спокойствие. На самом деле Тони точно знал, что это. Так пахли драгоценные породы дерева и резкая нота почти выдохшейся полироли на них, с помощью которой по рекомендации дворецкого Джарвиса горничные протирали поверхности от пыли. Так пахла химия, смешанная с естественным природным ароматом, но это не отталкивало. А ещё это был едва уловимый приятный запах от шерсти дорогих ковров, разостланных по всему дому. Жутко негигиенично, по его мнению, но отец обожал ковры — они гасили эхо и звук шагов, добавляя помещениям изысканность и уют. Ключи от машины ожидаемо звякнули в керамической ключнице после прицельного броска, и Тони пошёл дальше по тёмному холлу к широкой каменной лестнице в надежде подняться к себе, наверх, и уснуть долгим сном без сновидений. — Энтони? Он замер и обернулся на голос. Отец сидел в столовой с краю длинного обеденного стола, как всегда, обложившись бумагами. Перед ним стояла заботливо принесённая кем-то из прислуги настольная лампа. Показатель. Если отцу не работалось в кабинете, и душа просила «больше воздуха», значит, дела были не очень. А Тони ещё и исчез на четверо суток, ничем ему не помогая. Тяжёлый у всех выдался денёк. — Папа. Я дома. Говард прищурился, вглядываясь в него, вздохнул, положил очки на гладко отполированную столешницу и устало потёр глаза. — Энтони, я же просил не курить в доме, — поморщился он. Тони пожал плечами и пошёл в сторону кухни, где затушил окурок под струёй воды и отправил его в мусор. Он не планировал акцию по демонстрации своего права на курение, просто задумался и вошёл в дом, где отец ещё держал бастионы, и курить Тони позволялось только на открытых верандах и балконах. И никогда — в помещениях, отец вычислял нарушения на раз и слишком расстраивался, а Тони предпочитал не играть настолько мелко и низко. Так что, да, он выкинул половину прекрасной нескуренной сигареты и вернулся в столовую к отцу. Раз тот окликнул его, значит, хотел поговорить. — Ты насовсем? Или что-то понадобилось из вещей? Тони отодвинул массивный стул, обитый гобеленовой тканью, и сел напротив отца, так, чтобы на него падал лишь рассеянный скудный свет от настольной лампы. — Тётю Сару похоронили сегодня. Мама была. — Прости, я не смог. Очень много работы. Тони только кивнул в ответ и словно продолжил недосказанную мысль — очень по-деловому, с отцом спокойно общаться выходило только в таком тоне. — Я сделал всё, что мог. Организовал церемонию. И оплатил — на счёте Стива было слишком мало средств, а чтобы получить доступ к счёту матери, нужно сперва разобраться с нотариусом, который согласился принять только в понедельник. Впрочем, Стив бы не справился и при наличии денег — у него слишком большой шок. Но больше я ничего не могу сделать для него. «Я не тот, кто ему нужен, чтобы быть рядом», — подумал Тони, но вовремя одёрнул себя, чтобы не сказать вслух. — Я не могу помочь ему смириться с утратой. Я не уверен, что так быстро оправиться вообще возможно. Отец посмотрел каким-то странным печальным и очень усталым взглядом и произнёс: — Ты поступил благородно. — Я поступил как друг. Уверен, Стив тоже сделал бы для меня всё, что смог. Всегда делает. Между ними повисла неприятная тишина, почти как в любое время их попыток говорить о Стиве, Нат или Баки. Нет, не то чтобы отец порицал его друзей или запрещал с ними общаться. Но Тони знал — отцу казалось, что он должен крутиться в более, хм-м, подходящих для него кругах. Дружить с полезными людьми, такими же, как он, сынками богатых и влиятельных родителей. Но так же он знал, что в голове отца крутится тот самый день, когда Тони не вернулся из новой школы вовремя — из него вытрясали деньги за воротами школы — впервые, и никто к этому не был готов в элитном учебном заведении. Тони был новеньким и, ко всему, маленьким говнистым снобом, и другим ребятам казалось совершенно в порядке вещей немного проучить его — так весело попугать мальчишку маленьким складным ножиком. Тони тогда серьёзно испугался, ему было всего девять. Чуть не обмочился со страху. А потом непонятно откуда вылетел Стив, а за ним и Баки, и началось что-то невероятное. У Стива с того дня до сих пор под коленом тянется длинный белёсый шрам от пореза. Баки накормил Тони мороженым, а Стив сидел, прижимал платок к раненой ноге и всё гладил, гладил его, хныкающего, по голове. Тони казалось, что в тот день он испугался на всю жизнь вперёд и исчерпал запасы страха. Конечно, это лишь приятная фантазия, но думать так было здорово до мурашек по коже. Испугаться раз в жизни, пережить этот страх и больше уже никогда не сталкиваться с оторопью, шоком и потеющими ладонями — разве не мечта каждого мальчишки? Но в тот день они ели мороженое, успокаивая друг друга, отмывали руки и лица в питьевом фонтанчике на территории школы и становились лучшими друзьями. Тони вдруг подумал о том, что неосознанно шёл против воли отца с самого детства, ставя палки в колёса его планов насчёт полезных друзей. Неожиданно открытие не принесло радости или удовлетворения. — Помнишь, — вдруг прервал молчание Говард, — два года назад ты захотел посещать занятия по скрипке и теории… — А ещё танцам, истории искусств и камерному оркестру, — напомнил Тони. Говард кивнул. — Так вот, я был против тогда. Мне совершенно не нравилась идея, что ты будешь распыляться на что-то помимо университета. — Я с шести занимаюсь скрипкой. Почему раньше это не считалось за «распыляться»? — В детстве музыка необходима для гармоничного развития личности, — на этих заученных словах Тони скривился. И от интонации, и из-за смысла. — Скрипка развивала упорство и аккуратность, заставляла тебя планировать и искать время, чтобы успеть позаниматься перед уроком у маэстро. А сейчас ты и без этого вполне осознаёшь, чему тебе следует учиться и чему посвящать максимум времени. Тебе давно не шесть, Энтони. «Следует. Следует — не означает желание. Следование чему-либо означает лишь обязанность». Тони про себя привычно разобрал слова отца на составляющие и как всегда не стал поднимать в миллионный раз заведомо проигрышную тему. Только помрачнел и чуть сполз по сидению стула, широко расставив под столом колени. Он смотрел на отца с ожиданием, надеясь на продолжение рассказа. — В вечер перед началом семестра мне позвонила Сара Роджерс. Не знаю, откуда у неё мой личный номер, но я слышал фоном, как вы там музицируете и что-то громко поёте. Слышно было не очень хорошо, но я помню наш разговор так ясно, словно он произошёл вчера. Она смеялась и говорила: «Боже, Говард, вы не представляете, насколько Тони талантлив! Он играет на своей электро-скрипке что угодно из услышанного, тут же подбирая по слуху и аранжируя в заданном характере. Он невероятен! А я счастлива, что слышу их творчество у себя в гостиной. Жаль, что вы не видите и не слышите их, они чудные! Говард, простите, что выскажу свою точку зрения, но Тони нужна музыка. Без музыки он зачахнет. Он должен развиваться и расти в ней и дальше, чтобы быть счастливым. Доброго вечера вам, Говард. Простите ещё раз, надеюсь, я ничем вас не обидела». И я тогда ни слова не сказал ей в ответ, как ты понимаешь. Хотя сначала меня обуревало желание перезвонить по определившемуся номеру и сказать всё, что я думаю о подобных непрошеных советах. Но что-то её слова задели внутри. Я чувствовал себя, словно падаю вниз с огромной высоты в молочный туман, и ничего уже не изменить. Мне стало зябко, я засомневался в том, насколько прав в отношении тебя. В ночь после этого разговора я почти не спал и много думал. А на следующий день оплатил твои дополнительные лекции и занятия в колледже искусств. Я разрешил тебе, потому что вспомнил, как иногда важно просто верить. Ты пообещал мне быть лучшим в университете, и я поверил тебе. Ты сдержал слово. У меня не было никаких причин запрещать тебе заниматься музыкой. Я был не прав, прости меня. Всё это время Тони сидел, едва ли не открыв рот. Он и представить не мог, что всё тогда было именно так. Он относился к перемене решения отца как к личному достижению. И хоть какая-никакая роль ему всё же досталась, он был поражён. И ошарашен. А ещё извинение от отца, который вообще никогда ни перед кем не извинялся. — М, хорошо, — смог выдавить из себя Тони, и Говард словно посветлел лицом. — Почему ты решил рассказать об этом сейчас? Говард едва заметно пожал плечами. — Не знаю. Меня тяготило это. Я должен был рассказать раньше. Мне стало легче. Тони удивился ещё больше, хотя думал, что уже некуда. Отец в тёплом свете настольной лампы внезапно стал выглядеть больше человеком, чем обычно. И говорить стал как человек, а не владелец крупного холдинга, и это располагало и настораживало одновременно. — Буду считать тётю Сару своей крёстной феей. Жаль, не успел поблагодарить её, — сказал Тони как можно ровнее и снова замолчал, скрывая факт своего приподнятого и возбуждённого состояния. Подумать только, и в этом семья Роджерс отличилась. Не слишком-то приятно осознавать себя должником. Но музыка и Стив того стоили. Музыка — потому что без неё просто смерть, а Стив — Стив это Стив. Ему Тони не был против немного задолжать. Всё было честно. — Я могу посмотреть пакет бумаг перед завтрашней встречей совета директоров, — сказал он вдруг, не выдерживая снова повисшей между ними тишины и удивляясь сам себе. Впервые он сам предложил помощь отцу в деле, которое недолюбливал. Лицо Говарда внезапно просветлело и разгладилось. — Но не сегодня. Сейчас я приму ванну и лягу спать. А завтра встану пораньше. Ты тоже ложись, отец. Пап. Тони явно почувствовал, как это разговорное и тёплое «пап» зародилось на языке, но так и не смог его произнести. — Хорошо, — Говард едва заметно улыбнулся, и его тонкие губы под усами изогнулись. — Доброй ночи. Я соберу твой вариант пакета и оставлю в комнате. Отдыхай. Тони кивнул и поднялся со стула, двигая его по коротковорсому ковру. Пока поднимался по лестнице в жилое крыло на втором этаже, ерошил свои волосы, превращая из уложенной причёски в чёрти что. Ему нравилось разглядывать в зеркале ванной комнаты своё всклокоченное отражение. Тони наспех разделся, побросав вещи на полу где придётся, и голый отправился набирать ванну. Ему было не сложно убрать одежду в шкаф, но Джарвис, оставаясь без части своей работы, словно расстраивался этому. Тони не хотел обижать старика и вёл себя как засранец иногда, разбрасывая вещи и приводя комнату в хаос. Джарвис не пускал туда ни одну горничную. Уборка спален хозяев входила в его прямые обязанности. И помимо мыслей об отце и завтрашнем важном собрании Тони, лёжа в тёплой ароматной воде, думал о том, что же случится между Стивом и Баки, когда последний, наконец, появится. Не разладится ли их хвалёная многолетняя дружба? Представлялось это маловероятным, и всё же не думать об этом он не мог. Он предвкушал. Тони уснул прямо в ванной и выбрался из противной остывшей воды, чертыхаясь, только когда за окном начало рассветать. Он поплотнее задёрнул портьеры и лицом упал в подушки на кровати. Спать оставалось четыре часа.