live tour for life

Шесть лет тому назад Баки в который раз легонько ударился затылком о входную дверь и, не зная, что ещё можно делать в двенадцать ночи, сидя на крыльце дома лучшего друга, который тебя не впускает внутрь, со вздохом закурил. Вздох его выражал не только вселенскую скорбь о мировой несправедливости вообще и к нему в частности, но и то, каким же он в итоге вышел мудаком — сам того не желая. Нет, конечно, Баки предполагал порой, что в жизни вокруг него случаются неприятности или какие-нибудь серьёзные проблемы, но не с ним, нет, и не с его друзьями и близкими — тоже. Это что-то из разряда того, что никогда не должно было появиться в реальности тесного круга дорогих ему людей. Но пока он развлекался в Майами с подругой девочки, с которой изначально туда уехал, а потом всё как-то закрутилось, и он случайно утопил свой телефон в общественном туалете кинотеатра, и потом у него как-то получилось очутиться в постели с ними двумя, и это было так охеренно круто, а потом первая девочка в непонятный момент времени слилась — он верил, что именно добровольно самоустранилась, а не обиделась и не прокляла его до третьего колена за его любвеобильность, — а он остался со второй в доме её уехавших родителей на берегу океана и трахался, как кролик, изредка выбираясь искупаться или пожрать… И пока он очень приятно проводил время и меньше всего думал о том, как проводят эти две недели его лучшие друзья — серьёзно, у него просто кровь до мозга не успевала добираться, он вообще ни о чём не думал — случилась беда. И не с кем-то, а со Стивом, и… Баки снова крепко затянулся, чуть не закашлявшись — слишком задумался о том, какое же он порой говно и как его вообще терпят. Но серьёзно, кто думает о том, что может случиться что-то страшное, когда ты живёшь так, как живёшь из года в год, и солнце светит, и девочки ходят вокруг в коротких юбках и сверкают длинными глянцевыми ногами, и жизнь хороша, как свежий косяк отличной травы, выкуренный после секса, и… серьёзно, кто думает, что беда может вдруг прийти, пока тебе хорошо, пока жизнь вокруг точно такая же, как была вчера, какой будет и завтра? Никто об этом не думает. Все просто живут. И его косяк здесь только в том, что он утопил телефон и, хоть и помнил на память номера родителей и Стива, даже если бы его подняли бухого посреди ночи и спросили, — он не позвонил им. Да, он не вылезал из кровати и был очень занят, и хотя ему сейчас крайне стыдно и паршиво из-за сложившихся в шах и мат обстоятельств, об этих двух неделях он вспоминал мечтательно, и низ живота предательски теплел. — Прекрати курить, засранец, у меня окна нараспашку, — донеслось из-за двери, и как бы Стив ни хотел казаться грозным, он всё же сдался. Почти пятичасовое — Баки посмотрел на циферблат стареньких джи-шоков на руке — взятие дома Стива измором принесло свои плоды. Тот наконец подал голос и обнаружил своё присутствие. — Стиви, — прохрипел Баки и прокашлялся от пошедшего носом дыма, тут же притушивая сигарету о деревянный пол крыльца. — Я уже не курю. Впусти меня, пожалуйста. Мне нет прощения, я самый отстойный лучший друг из всех возможных, но если ты меня не пустишь, мне придётся ночевать здесь, на холоде и голых досках, я заболею и умру. Лучше побей меня или наори, или что угодно ещё, но дай мне хотя бы обнять тебя, — он замолчал, подумал немного и добавил то, о чём обычно не распространялся. — Я чертовски соскучился. И мне так жаль. Прозвучало наверняка избито и неутешительно. Но Баки и правда сказал каждое слово искренне, вынул из самого сердца. Ему было так чертовски жаль… Наверное, впервые за всю его жизнь. Он понял смысл выражения — «сердце болит». Ощутил его на себе в тот миг, когда вернулся и узнал обо всём. Его чуть не разорвало от ощущения печали и собственной беспомощности. Тишина за дверью напрягала. Совсем не понятно, был ли Стив там или уже ушёл своей бесшумной лунной походкой. — Ничего, — всё-таки различимо сказал Стив из-за двери. — Поспишь на воздухе, может, в голове прояснится. Тут, конечно, не Майами, но не так уж и холодно ночью. — Стиви, — Баки вздохнул и уронил голову на руки, скрещенные на коленях — голых и костлявых, торчащих в прорехах модных порванных джинсов. Это был уже чёрт знает какой раз за сегодня, что он звал друга по имени. Сначала он стучал в дверь, потом перестал и просто сел, подперев её своей спиной. Баки решил, что не уйдёт, пока не поговорит со Стивом с глазу на глаз, и хоть был крепок в своём решении, перспектива спать на пыльных жёстких досках крыльца его не прельщала. Он подумал и тихо добавил, понимая всю абсурдность заявления: — Ты жесток. Ещё какое-то время он сидел и просто смотрел на дом напротив, через дорогу. Симпатичный дом с побеленными рамами и бежевой штукатуркой, в нём светились все окна, за полупрозрачными шторами порой мелькали люди, и Баки отлично знал их — напротив Стива жила семья Наташи. Газон перед домом совсем недавно аккуратно остригли, а на ухоженной клумбе слева от крыльца цвели, покачиваясь от лёгкого ночного ветерка, лилии. Самые обычные, красно-оранжевые. И Баки они чертовски нравились. По улице проехала незнакомая машина, но не остановилась ни у одного дома, доехала до кованого забора перед особняком Старков и, свернув налево, покинула их микрорайон. Баки вдруг открыл рот и начал говорить, даже не задумываясь о том, слышит ли Стив его. — Наташа выбила для тебя внеочередные академические каникулы по личным причинам. Не знаю, что она сказала Хендриксу, но он даже сохранил тебе все выплаты и пособия на этот период. Так что из-за пропусков проблем не будет, всё в порядке, не беспокойся. Но без тебя в колледже всё не так. Первый раз я целую неделю сижу на лекциях один, и это словно у меня руки нет или ноги. Или всего сразу. И в нашей комнате в кампусе так пусто, Нат на твоей кровати устроила склад с отсканированными листами пропущенных лекций для тебя, знаешь, там уже приличная стопка. И я долго не могу заснуть, потому что ты всегда сопишь ночью, и меня это убаю… — Я не соплю! — Эм, — Баки улыбнулся. Стив всегда отрицал очевидное, даже когда он записал его сопение ночью и проиграл запись утром, тот сказал, что он нагло фальсифицирует. — Я подолгу не могу заснуть один, и когда смотрю на твою пустую кровать в темноте и кипу бумаг на ней, мне тошно, и кажется, словно ты уже никогда не будешь спать там… и… Стив, — Баки, наконец, собрался и решился: — Когда ты вернёшься к учёбе, в кампус? Семестр уже неделю как начался. За дверью что-то шоркнуло и снова всё стихло. Баки был терпеливым — он уже опоздал со своей поддержкой и широким дружеским плечом где только можно, и торопиться больше было некуда. — Не знаю, — сказал Стив едва разборчиво. И Баки вдруг явно услышал в этом — никогда. В горле тут же стало мерзко и горько. — Я не знаю, правда. Я не могу… сейчас. Баки сглотнул. Осознание того, что жизнь Стива перевернулась, перекрутилась вся как попало, обрушилось на него моментально и превратилось в лёгкую тошноту. Он даже представить не мог, каково сейчас Стиву. Стив ощущался за дверью до боли отчётливо — худое жилистое тело, и то, как ему плохо — сразу и везде. Не из-за приступа, от которого можно спастись лекарствами или отдыхом. Боль Стива ощущалась как тупая и ноющая, и он никуда не мог деться от неё, словно каждая неудачно подуманная мысль снова сворачивала не туда, в запретный безвыходный круг, и снова становилось больно, и никак из этого дерьма не выгрести. Наверное, Баки всё это нафантазировал себе. Но они со Стивом дружили так давно и знали друг друга достаточно хорошо, чтобы он мог увериться — так и есть. Стиву за дверью сейчас очень херово. — Стиви, — тяжело выдохнул он и откинул голову, ощутимо ударяясь о дерево. А потом услышал и почувствовал спиной, как щёлкнул замок над его макушкой. Сердце забилось в бешеном темпе, руки вспотели моментально. Баки вскочил на ноги, натянул на плечо ремень увесистой спортивной сумки и взялся за ручку. Открыл дверь… и попал в тёмный холл. Стива в нём не было. Не растерявшись, Баки пошёл прямиком в кухню-столовую, не боясь ушибиться в сумраке об угол или сбить на пол фотографию со стены. Он практически вырос в этом доме и мог бы смело утверждать, что знает здесь всё едва ли не лучше, чем в своём. Он сориентировался бы тут и на ощупь. Стив нашёлся в кухне. Сутуло стоял, опершись на стол бёдрами, спиной ко входу, и смотрел в окно над мойкой. За мутью ажурных занавесок ничего было не видать, но Стив всё равно смотрел туда, потерянно держась за столешницу по бокам от себя. Баки почувствовал это усталое, печальное напряжение собственным телом, как всегда умудрялся чувствовать Стива, близко и ярко. Радости эти ощущения не принесли. Баки обошёл стол и, порывисто стряхнув сумку с плеча куда-то на пол, обхватил Стива и прижал к себе боком. Прямо в центр груди острым плечом, и весь Стив в его руках ощущался так же — напряжённый, тонкий, костлявый. Твёрдый до ужаса. Баки нахмурился и вдавил в себя ещё сильнее. Стало ощутимо больно. И только тогда Стив повернул к нему голову, и… смотреть в сухие, прозрачные глаза оказалось тяжело. Всё равно, что вглядываться в стекло, за которым пустота. — Стиви… — Баки выдохнул и сгрёб его уже обеими руками по-другому, разворачивая грудью к груди, стискивая за плечо и затылок, прижимая лицом к ключице. — Ты такой бледный и худой. Ты вообще ел тут хоть что-нибудь? Нельзя себя так гробить… И получил первый ощутимый удар сжатым тощим кулаком под рёбра, по боку. А потом ещё один. И ещё. Каждый был то сильнее, то слабее в несколько раз, — бил Стив кое-как, совсем хило. От ударов становилось больше щекотно, чем как-то ещё, и Баки держал Стива крепко — пусть что хочет творит, лишь бы вот так, тело к телу. Так проще его понимать — Баки вообще с трудом понимал то, что не завязано на тактильном контакте. — Где ты был, — раздалось сдавленное, полузадушенное и влажно размазанное по его футболке чуть ниже ворота. — Где ты был, когда был так нужен, где? Где? Каждое новое «где» задыхалось в предыдущем, пока не смолкло и не превратилось в сдавленные всхлипы. Стив никогда не плакал. В детстве, разве что, когда со всего разбегу падал и ссаживал кожу на коленях, локтях и ладонях. Но не так, как сейчас, а громко и честно. Как нормальный ребёнок. В тех слезах была боль и детская обида; в этих слезах выливалась ядовитая печаль, и Баки только снова покрепче вдавил ладонь между лопаток и зарылся пальцами в смешные, колючие волосы на затылке — и принялся гладить. Пускай плачет, пускай. Ему, Баки, всё равно нет прощения. Но он постарается сделать хоть что-нибудь. Всё, что сможет. Стив всегда делал для него намного больше. — Мне так жаль, Стиви, злись на меня, пожалуйста. Бей. Делай что угодно, только не молчи. Я на всё согласен, скажи, чего ты хочешь. Я всё сделаю, всё, обещаю. Стив долго плакал, настолько, что футболка промокла от ворота до груди — Баки чувствовал ткань, прилипшую к коже. Его это не особенно волновало. Когда Стив перестал вздрагивать и всхлипывать, Баки чуть расслабил руки, и Стив тут же попытался выпутаться. Вот только не тут-то было. Но Стив тоже упрямец, каких поискать — в ответ сильнее оттолкнулся, и Баки осторожно, трепетно даже отстранил его от себя, разглядывая припухшее, мокрое лицо с покрасневшими глазами и прилипшей ко лбу светлой чёлкой. Стив тоже смотрел на него в ответ, а потом глянул вниз справа от Баки и нахмурился. — Что это? — М, сумка? — предположил Баки, прослеживая взгляд. — Я решил, что поживу немного у тебя. Пока ты не вернёшься в кампус. Всё равно без тебя я сплю как параноик. Точнее, почти не сплю. Так что, надеюсь, ты не против. Тебе не обязательно меня прощать, Стив, но я уже внутри дома и никуда не собираюсь уходить. Поэтому… — Еда. Баки в удивлении приподнял бровь, тут же встречаясь с упёртым, прохладным взглядом Стива. Тот сильнее оттолкнулся от его плеч и отошёл на полшага. Он выглядел так, словно всё продумал заранее. Словно его вообще не озадачило, что Баки, по сути, навязывается. — Я знаю, что ты упёртый, как осёл. И раз уж ты решил ездить каждый день на другой конец города и болтаться у меня, то закупки и вся готовка на тебе, — пояснил Стив, говоря немного в нос. — И пицца каждую пятницу. Выбирать буду я на свой вкус. А ещё поможешь с уборкой. Не собираюсь в одиночестве срач разгребать. — Согласен, — не раздумывая ответил Баки. Готовить и заказывать еду пару раз в неделю — смешные условия для такого нешуточного раздрая, что, было, нарисовался между ними. Скорее всего, он никуда и не исчез, но внутри давило уже не так мерзко. А с уборкой он как-нибудь справится. Баки подумал даже, что вполне заслужил отработать нелюбимой работой по дому свой отрыв в Майами. Стив отошёл от него на шаг, и ещё на один, а потом развернулся и направился к чайнику, чтобы налить в него воду. Его лёгкие домашние туфли едва слышно шуршали по деревянному полу. Баки благодарно улыбнулся. Он бы не отказался сейчас от крепкого и сладкого чая. А Стива не нужно было просить. Наверное, тот тоже чувствовал его без слов. — Но если ты думаешь, что теперь всё супер и я тебя простил, ты ошибаешься, — пробурчал Стив с различимой нотой обиды в голосе. Он стоял к Баки спиной, и тот улыбнулся шире — потому что Стив отходчивый. Он знал это, он отлично понимал, как себя с ним вести. Шутка ли, большая часть жизни, самое острое время взросления пройдено бок о бок? Конечно, ситуация была несравнима с их детскими шалостями и приключениями. Случившееся ударило страшно и наполнило жизнь Стива скорбью. Но сейчас у Баки немного отлегло от сердца — он был рядом, допущен к святому, в дом Стива. А значит, сможет позаботиться и просто поддержать, находясь как можно ближе; проследит, чтобы Стив ел и спал. И чтобы не забывал играть. Первый семестр в начале учебного года в колледже самый быстрый — ты ещё еле-еле раскачиваешься, а он уже раз — и закончился. Баки прекрасно помнил, как же тяжело разгребать свои долги, если не сдавать всё вовремя. Особенно перед Рождеством. Стиву нужно вернуться к учёбе. — Я понял. Не прощён, но взят на испытательный срок? Стив фыркнул, качая головой, поставил чайник на платформу и щёлкнул кнопкой. Чуть обернулся через плечо: — Тебе чай или кофе? Только молоко, кажется, скисло. А чёрный ты, вроде, не пьёшь. — Чай. В супермаркет за всем сходим завтра. В первые минуты наедине в опустевшем и притихшем доме Роджерсов Баки со Стивом почти не разговаривали. Стиву, судя по его виду и потерянному взгляду, было ещё весьма тяжело говорить о чём бы то ни было. Баки, хоть и оказался «прощён с оговорками», никаких особенных привилегий от этого не получил. Они молча выцедили до дна пустой крепкий чай, в который Баки со скуки положил четыре кубика сахара — жадно даже для него — и потому еле допил до конца. Их взгляды иногда пересекались, и если Стив «держал лицо», Баки каждый раз порывался улыбнуться, не в состоянии контролировать свою мимику. Он не мог без этого — лицо Стива всегда вызывало иррациональное, ничем не объяснимое желание приподнять уголки губ. У его собственного рта и щёк с лицом Стива были какие-то свои, особенные отношения, осуществлявшиеся в обход мозга. Он, оказывается, так сильно соскучился по другу — к его стыду, это совсем не чувствовалось там, в Майами. Ах да, он просто не успевал думать о ком-то ещё — был слишком занят. — Как родители? — вдруг спросил Стив, поднимаясь и по-хозяйски забирая у Баки опустевшую, но ещё тёплую кружку. Он отошёл к мойке и принялся мыть посуду с каким-то нарочитым упорством. — Ты уверен, что хочешь об этом говорить? — удивился Баки. — Почему нет? — пожал Стив плечами, и в его исполнении это было забавно — светлая домашняя футболка висела, словно парус на костях мачт, не обнаруживая под собой плотности тела. — Мне интересно. Тётя Винни заходила позавчера, приносила пирог. Правда, я почти сразу отдал большую часть Наташе — там было слишком много для меня одного, не хотел, чтобы испортилось. Баки помрачнел. Подумал немного, а после встал и подошёл к холодильнику, открыл дверцу так резко, словно холодильник мог быть в чём-то виноват. — Так и знал, — констатировал он с обличительной интонацией. Стив от неё даже на пару мгновений замер и напрягся. — И что из этого ты ешь? Позеленевший хлеб? — он достал и кинул на стол остатки нарезки в полиэтиленовом пакете. Они и правда отчётливо отдавали зеленцой. — Или, может, эту чудную пиццу? — он достал и её тоже. Сверху на кусках пышно разрасталось что-то белёсое с серым налётом. — Или, может, всю неделю питаешься одним яйцом? Стиви? — Баки вынул яйцо из упаковки и навёл на Стива, как указующий перст. Стив вздохнул, выключил воду и повернулся. По его тонким, исхудавшим ещё больше пальцам стекали прозрачные капли. Они встретились взглядами, словно горные бараны — рогами, разве что не было глухого стука и отчаянного желания пережать соперника. Они просто зацепились и сплелись, продолжая смотреть друг на друга. Словно были равны по силе. Стив заговорил первым. — Бак, я не хочу есть. Пиццу приносил Тони несколько дней назад, яйца закончились ещё… при маме. Я не хочу никуда выходить из дома. — Но ведь есть сервисы с доставкой! — возмутился Баки. — И не только готовой еды, заказывай что угодно! Чёрт, ты себя решил угробить? — Я не хочу, — повторил Стив отчётливо, — выходить никуда. И есть я не хочу, меня тошнит от еды. Я вообще ничего не хочу. Я… — Что у тебя с деньгами? — вдруг осенило Баки, и Стив замер, всё так же разглядывая пол. Выражение лица стало потерянным, нижняя губа дрогнула, и он, резко оттолкнувшись от столешницы с мойкой сзади, быстро вышел из кухни. Баки вцепился в свои отросшие волосы и тяжело вздохнул — вот ведь идиот, ну разве нужно было заряжать таким тупым вопросом Стиву прямо в лоб? Любой бы психанул. И вообще, как он сам не догадался? Откуда у Стива лишние деньги? И такой ведь не возьмёт — слишком гордый. Оставалось только одно — быть рядом и следить, чтобы в холодильнике всё было. Вкусное и полезное. Очень сильно хотелось приложиться головой к стене разок-другой. Ему редко удавалось быть чутким и вести задушевные беседы — Баки был простой, как монета в десять центов. Но со стен смотрели десятки фотографий с яркими, живыми лицами, с их детскими лицами, и он не посмел дать слабину. Посильнее дёрнул за волосы, отрезвляя себя, и пошёл искать Стива. Тот нашёлся не сразу. Но на втором круге по дому Баки каким-то чутьём заметил колышущуюся занавеску там, где находились раздвижные двери на веранду. Стив был там — сидел на старом дощатом настиле под навесом и смотрел в темноту собственного двора за домом. Баки, не спрашивая, легко опустился рядом. Они немного посидели в тишине, едва соприкасаясь самыми кончиками локтей. — Слушай, — глухо начал Стив первым вопреки тому, что Баки планировал, как он вот-прямо-сейчас начнёт говорить много умных вещей, — я понимаю, что все вокруг беспокоятся за меня. Даже ты, не успев вернуться, пришёл сюда с глазами, как у бездомного щенка — и ты прав, я не могу тебя прогнать, оставайся, Бак, пожалуйста, останься со мной, мне совсем херово одному. Но не нужно лезть в мои дела, чёрт, словно я маленький беспомощный ребёнок. Да, я растерян, я расстроен и не представляю, что мне теперь делать и как жить дальше, но я не ребёнок, мне двадцать один, я справлюсь, понял? — сказал он горько и шумно втянул воздух. Стало тихо, только шелестели над навесом листья старого клёна. В детстве на нём висела шина, на которой они все качались. Баки не рисковал нарушить эту зыбкую тишину. — Мне надо к нотариусу, — продолжил, наконец, Стив, — чтобы обсудить своё финансовое положение и принять права на дом, на мамины счета, машину, на всё... ты представляешь, как я чувствую себя, когда думаю об этом? Меня начинает колотить, и тошнота подступает к самому горлу. Я просто не могу представить, я не могу смириться, я не потяну всё это в одного, я просто не могу так, Бак, я… — Давай я схожу с тобой. Посижу рядом, пока ты решишь все вопросы. Стиви, ты не можешь питаться воздухом, ты не можешь жить здесь, как потустороннее создание, за задёрнутыми портьерами. Мы сильно волнуемся, Нат звонила мне сегодня раз сто, а Тони — только один, но мне хватило, честно. Я ведь не знал ничего. А когда узнал, что случилось что-то жуткое, страшное, я так сильно испугался за тебя, чувак. А потом пришёл к тебе и вижу, как ты сидишь тут один в четырёх стенах и ни черта не ешь, не принимаешь помощи, ты вообще чем думаешь? Какая разница, что тебе двадцать один, если ты ведёшь себя как… Стив отчётливо всхлипнул и уткнулся носом в свои руки, лежащие на согнутых коленях. Ночью похолодало, в воздухе отчётливо потянуло осенней сыростью. Баки чертыхнулся, нахмурился и, не раздумывая больше, обнял Стива за плечо и притянул к себе. — Прости меня, Стиви. Я говорю всё это, но я не хочу тебя обидеть. Только говорю, как чувствую. Например, я так сильно люблю и уважаю маму, что, боюсь, никогда не женюсь. Она слишком требовательна, чтобы ей подошёл кто-то, за кем я обычно ухлёстываю, в качестве невесты для меня. А я слишком привык относиться к девушкам проще, чем ей бы хотелось. Я не выбираю себе спутницу на всю жизнь, мне это не интересно. Да и, если отвлеченно, я очень люблю маму и представить не могу, что случись что — и её кто-то заменит в моей душе и жизни, потому что — никто. Никто не сможет. И… — Баки осёкся вдруг, прижимаясь к тёплому боку Стива. Такому живому и твёрдому из-за выступа плеча и клети рёбер. Слова закончились. Мысль лилась-лилась в его голове, но никуда не привела — такое случалось иногда, — и Баки растерялся. Что вообще можно сказать в поддержку в подобной страшной ситуации? Ничего. Всё будет мимо, всё не про то, всё — лишь слова. — Позволь мне быть рядом? Подумай, что бы ты хотел поесть, заказывай что угодно — завтра доедем до супермаркета, и я приготовлю тебе. Ты знаешь, я спец в итальянской кухне. А потом сходим к нотариусу вместе. И всё это останется позади, тебе не придётся отсиживаться в четырёх стенах, ты сможешь вернуться к учёбе… — Бак, — Стив приподнял лицо с колен и вдруг коротко, криво улыбнулся. Зато от души — первый раз за ночь. Баки наконец-то почувствовал тепло. — Давай спать уже. А то тебя сегодня не заткнешь. Баки усмехнулся — виновато. Его обычно всегда не заткнёшь, но сегодня он сам путался в своих словах. Он растерялся круче Стива, смотреть смешно. И если у Стива были на то объективные причины, то у него — ни одной. Разве что страх потерять доверие близкого человека, близкого в том качестве, что Баки с уверенностью мог сказать — другого такого нет. Стив ощущался братом, только ближе, теснее, роднее. Его порой было понятно без слов, иногда хватало только жеста или взгляда — и от такой общности Баки немало сносило крышу. Это казалось даром, непонятно, за что ему так привалило. И, конечно, он боялся, страшно боялся, сидя у двери дома, потерять всё это. Что Стив всё же не откроет. Не пустит, не простит. И этот страх липкими нитями опутал мозг, мешая красноречию, точно так же как в Майами им владела похоть, лишая возможности связно мыслить. Друг, называется. Похоже, он слишком подвержен влиянию извне, открытие было неприятным, но, в конце концов, зная это о себе, можно было попытаться хоть что-то изменить. Баки поднялся на ноги и ухватил Стива за руку, вытягивая к себе, наверх. — Ты прав. Надо идти спать. Завтра лекции с самого утра. Дома было намного теплее и приятнее. Стив окопался возле дивана и спустя несколько минут достал из недр ящиков подушку и плед. — Схожу за бельём и полотенцем, — пояснил он Баки, направляясь к лестнице на второй этаж. И, вдруг остановившись у первой ступеньки, спросил: — И всё же, как тебе Майами? Хорошо было? Баки даже поперхнулся. В голосе Стива был чистый интерес, прикрытый вызовом, словно он и правда мечтал послушать про каждый его день в Майами, только признаваться не хотел. Баки рассказывать было особенно нечего, менялись только предметы интерьера, комнаты и позы. — Сейчас я уже так не думаю. — Дурак, — сухо припечатал Стив, моментально теряя любопытство и настрой. Он начал подниматься наверх по лестнице. — Глупо жалеть о времени, когда тебе было хорошо, — сказал он и скрылся на втором этаже. Спалось Баки непривычно — диван в холле был весьма старый и продавленный, под пледом становилось жарко, а без него — холодно. В один момент ближе к четырём утра он, измученный гудящей головой и тем, что сон не идёт, поднялся к Стиву, бесшумно открыл едва притворённую дверь и привычно протиснулся между огромным коричневым роялем и стеной к окну, под которым на узкой кровати мирно посапывал Стив. Этот звук сразу подействовал, как лекарство — голова перестала гудеть, ноги подкосились, и Баки, сонный и растрёпанный, в плаще-коконе из пледа и с подушкой под мышкой, рухнул у подножья кровати на пол, едва не стукнувшись рукой о железные рояльные педали. И тут же заснул. — Просыпайся, Бак. Эй, ты там живой вообще? Первое, что Баки почувствовал в душном плену пледа, это как Стив легонько стучит по нему своими острыми пятками. Ледяными даже через плед. Он наловчился и схватил Стива за лодыжку, сдёргивая с кровати, и тот больно приземлился ему на живот. — Эй! — Осторожно. Не снеси головой свой Стэйнвэй. И вообще, полежи спокойно и дай людям поспать. Баки улёгся поудобнее, стараясь не замечать, как костлявый Стив давит ему на стратегически важные органы и на мочевой пузырь в придачу. Завёрнутый в плед до самого лба, он мог не встречаться с ним взглядом сколь угодно долго. — Не смог заснуть внизу? Баки хмыкнул и чихнул от пыли. — Не смог. Зато под твоё сопение — сразу вырубился. — Да не соплю я! — Утихни, Стиви. Я правда хочу ещё немного поспать. Баки слышал, как Стив тяжело вздохнул, после чего завозился и встал с него, напоследок неприятно надавив на живот. Зашуршал вещами. Комната Стива отличалась теснотой, потому что коричневый монстр, называемый малым роялем, занимал почти всё место посередине, оставляя лишь пятачок для кровати и стола у окна и угол для шкафа в другом конце комнаты. Перемещаться внутри приходилось, обтирая стены, но Стива всё устраивало. Свой рояль, подарок от мамы и всей ирландской родни на совершеннолетие, он обожал. — Я умываться. И если ты не встанешь до того, как я вернусь, начну играть сонаты Гайдна. Я предупредил. Баки усмехнулся и убрал, наконец, плед с лица. С упоением глотнул свежего воздуха. Гайдна он на дух не переносил, это точно. Поэтому нужно было просыпаться и вставать. Но это было сложно — в голове и всём теле было странное ощущение. В этом доме, в этой комнате ему постоянно казалось, что ему опять шестнадцать, и они со Стивом — очаровательные долбоёбы, у которых всех проблем то — придумать, чем бы развлечься во время школьных каникул. Вот только сейчас всё было не так. Они выросли, они уже давно не безбашенные мальчишки, и ровно через год у них выпуск в колледже, и чем заниматься после, как себя реализовывать, Баки не знал. В последнее время на него всё чаще нападал страх, от которого он бегал и спасался, как мог, уже много лет. Порой он думал, что не имеет никаких особенных талантов. Он, бредущий по общему музыкальному курсу, не играл на рояле так вдохновенно и легко, как Стив. Его игра не переворачивала ничего внутри, хотя считалось, что он неплохо владел инструментом. С гитарой у него тоже не вполне сложилось — он мог сыграть что-нибудь простое, но до Наташи ему было, как пешком до Техаса, и единственным инструментом, что он освоил в совершенстве, оставалась губная гармошка. О, да, тут он бы всем дал форы. Жаль, что для губной гармошки не писали этюдов и сонат. У него не было абсолютного слуха, как у Стива и Тони, и он вообще не представлял, как это — играть на скрипке, на грифе которой нет и намёка на лады; учёба его, конечно, не особо тяготила, но и радостные моменты в основном были связаны с друзьями и встречами, чем с удовольствием от процесса обучения. Баки часто, очень часто сомневался в себе, хотя и не высказывал своих страхов вслух. Он боялся, что так и будет вечно волочиться за их компанией, потому что не сможет найти чего-то стопроцентно своего, чего-то, от чего дух будет захватывать и голова кружиться, как у Стива, когда тот играл Шопена. Что-то такое, любовь к чему будет яркой и крепкой, и навсегда, разве это так много? Сейчас же выходило, что он шёл проторенным путём, и, ко всему, не своим, а протоптанным кем-то до него. Это напрягало. Но чтобы что-то менять — надо было точно знать, что и как. А Баки не знал. И это злило ещё больше. — Гайдн? — спросил Стив, снова показываясь в проёме. Умытый и растрёпанный, в одних домашних шортах — кожа да кости, и как в нём только душа держится. — Нет. Я уже проснулся. Сейчас умоюсь и сделаю завтрак, дохляк. Оденься, что ли, а то плакать хочется. Стив метко швырнул в него влажное полотенце и исчез в недрах своего шкафа с одеждой. Баки не стал дожидаться результата его поисков, встал, протиснулся между стеной и роялем и пошлёпал босыми ногами к ванной. Так началась их жизнь под одной крышей. Они вставали утром, и Баки готовил завтрак для двоих — что-нибудь простое и вкусное, типа омлета или быстрых панкейков. Стив ел очень мало, но в его компании он хотя бы ел. После Баки сбегал на учёбу, мчался в метро через весь город, летел по проснувшемуся кампусу к музыкальным корпусам и учился, стараясь не уснуть на первых лекциях. Ему не давали — Наташа бдительно толкала его локтем в бок, когда он всхрапывал во сне. Тони приходил четыре раза в неделю и посвящал очень много времени специальности — скрипке. Когда удавалось собраться вместе, они возвращались к Стиву толпой и заказывали пиццу, а после играли в «Марио», и Стив даже улыбался иногда, особенно когда ему удавалось обойти Тони. Но ел он всё равно до смешного мало. Баки подумал как-то, что тот тает на глазах. А когда Баки приходил из колледжа один, он видел в холодильнике нетронутую еду, приготовленную для Стива на обед. Тарелка выглядела так, словно в ней придирчиво ковырялись, но так и не рискнули ничего съесть. Баки страшно обижался и выкидывал еду в измельчитель. А потом перестал тратить нервы на обиды. Он не хотел, да и не смог бы заставить Стива делать всё так, как ему, Баки, было бы удобнее и легче для совести. Он понял наконец, что месяц — это слишком маленький срок после подобного удара, чтобы прийти в себя. Ему просто надо быть терпеливее к Стиву. И всё наладится. На том он и порешил, и какое-то время ему на самом деле казалось, что у них всё налаживается. Что Стив оживает. Он так сильно заблуждался. Однажды, уже в конце октября, когда ночи стали совсем тёмными и сырыми от дождей, Баки вернулся домой с бутылкой недорогого виски. Он не прятал её, сразу поставив на стол в кухне. У него было отвратительное настроение. Зато проверил холодильник — там стояла тарелка с нетронутым обедом, что он приготовил для Стива. Баки сегодня знатно досталось на гармонии, и он устал и был взвинчен. Эта тарелка, аккуратно обёрнутая пищевой плёнкой, его добила. Сверху зазвучал рояль — Стив был у себя и играл, и Баки, стиснув челюсти до выступивших желваков, оставил на стуле свою влажную куртку и рюкзак и отправился наверх по лестнице. Это был ноктюрн Шопена. Баки уже не помнил их по номерам, но это точно был ноктюрн Шопена, стремительный и трепетный, и тонкие пальцы Стива порхали в темноте над клавишами, как стая белых бабочек. Стив играл с закрытыми глазами, его щёки казались мокрыми. Окно в комнате было единственным источником желтоватого света, на улице горели фонари, Стив играл, и Баки просто замер в проёме, чтобы дослушать. Прошло два месяца. Баки думал, что они сдвинулись с мёртвой точки — Стив весьма искренне изображал живость, когда был в его компании или когда приходили Наташа и Тони. А сейчас он видел и, что более важно, слышал — они всё там же, в той самой точке, где начали в сентябре. Он — затылком стучащий в дверь, которую Стив запер между ними и открывать не собирался. Баки не представлял, что ему делать. Он ощутил, как уверенность и сила духа утекают из него с каждым новым звуком рояля; отчаянно захотелось, чтобы Стив прекратил играть. Но, конечно, он пересилил себя и дослушал до самого конца. Отзвук последней ноты на взбудораженной струне висел в воздухе так долго, что Баки уже подумал — не выдержит. Он любил Шопена. Очень любил. Но сейчас это был не столько Шопен, сколько горе и боль Стива. И слушать это было невозможно. «Почему ты играешь Шопена так поздно? Почему в темноте? Почему твои щёки мокрые?» — хотелось крикнуть ему. «Почему ты так и не съел ничего, кретин, я ведь так стараюсь для тебя!» Хотелось, чтобы Стив вздрогнул, а не сидел перед роялем марионеткой со срезанными одним махом верёвочками. Но, конечно, он ничего из этого не сказал. Это было бы подло. — Пойдём ужинать, Стиви, — предложил он со вздохом. — Пойдём со мной, вниз. Поможешь с чем-нибудь. Стив ещё немного посидел на банкетке, потом съехал с неё и без слов поплёлся следом. — Что это? — спросил Стив уже в кухне, разглядывая бутылку на столе; в его голосе проскользнуло удивление наравне с любопытством. А потом он подошёл ближе и тепло спросил: — Бак, что случилось? — Миссис Розенталь случилась, — нахмурился Баки, заглядывая в морозильник. Там лежали полуфабрикаты — быстрозамороженные овощи и упаковка мясных шариков. Вполне годилось для ужина. — Не ладится у меня с цепочками цифровок на занятиях по гармонии, ты же знаешь. Я вроде слышу их, а правильно записать не могу. Где-то, да ошибаюсь постоянно. Сегодня эта милейшая женщина влепила мне «С» за полусеместровую работу. Можешь представить? Даже если Стив мог оценить глубину его негодования и удручённости, он не сказал ничего в ответ, только едва заметно улыбнулся. — Прости, что не помогаю тебе. Обычно я сидел рядом и мог подсказать… — К чёрту извинения, — Баки дёрнул плечом, пока вскрывал пакет и высыпал овощи в глубокую сковороду для ризотто. На ней уже шипело масло. — Лучше вернулся бы уже к учёбе. И не было проблем. Стив ничего не ответил. К удивлению Баки, он достал два круглых низких стакана, кое-как открыл бутылку виски и налил немного. Потом задумался и достал из морозильной камеры лёд. Баки очень удивился. Обычно Стив не поддерживал его возлияний. — Ты будешь пить со мной? — он принял свою порцию виски из рук Стива. Тот молчал и смотрел на него. И так же молча кивнул, прежде чем едва задеть бок его стакана и опрокинуть виски в себя. — Вот это новость, — Баки покачал головой и тоже выпил. Паршивое дешёвое пойло. Но самое то, чтобы напиться. — Здоровья миссис Розенталь, — сказал Стив, страшно сморщившись после обжигающего глотка. — Ещё год до выпуска, глядишь, успеет чему-нибудь тебя научить. Баки обалдел. — Вот ты и говнюк! — Не больший, чем ты, — пожал плечами Стив и улыбнулся — как-то надтреснуто. — Получил «С», надо же, трагедия. Баки отчего-то полегчало. То ли виски ударил напрямую в голову, мгновенно всосавшись в пустой желудок, то ли слова Стива напомнили ему, что есть вещи и похуже низких отметок, непонятно. Но Баки с удивлением обнаружил, что уже не злится. Они поужинали, Стив съел пару мясных шариков и половину овощей, почти рекордное количество пищи. Баки убрал со стола и предложил переместиться в гостиную к камину — октябрьская морось и стылость ощущались на первом этаже особенно явно. Стив разжёг камин. Баки налил снова, и понеслось. Успокоились они, только когда бутылка оказалась пуста — Стив искренне негодовал, сидя на полу перед трещащим в камине огнём, пока Баки не сгрёб его за плечи и не прижал к себе. Тогда он замер и затих. — Всё будет хорошо, — зачем-то сказал Баки, глядя в огонь. — Обещаю. Я с тобой до самого конца. Они оба были пьяны. Так пьяны, что Баки казалось — комната медленно кружится вокруг своей оси. Или это они со Стивом кружатся? От огненных всполохов в камине немного слезились глаза, в голове было жарко и приятно тяжело от выпитого. Баки знал точно, что если попытается сейчас встать — реальность закачается вместе с ним, и он снова испытает это чудное ощущение дезориентации в пространстве. Но он крепко обнимал за плечо притихшего Стива и вставать в ближайшее время не собирался. Они сидели и сидели так, на паркетном полу, и смотрели в огонь. Наконец, Стив завозился, выпутался из-под его руки и… внезапно навалился своим смешным весом, и Баки от неожиданности медленно распластался на спине. Стив навис над ним, странный и незнакомый; наклонился очень близко и… поцеловал. Смело, пьяно, прямо в губы. Баки был так ошарашен, что отчётливо увидел, как Стив прикрывает глаза длинными светлыми ресницами. Он не успел ничего толком почувствовать, как Стив отстранился немного. И только открыл рот, чтобы, хм, спросить, как Стив заткнул его — поцеловал снова. Недолго, но теперь Баки успел почувствовать — мягко и влажно, и это касание было робким и одновременно с этим — настойчивым. Баки никто так раньше не целовал. В его прошлых поцелуях звенело сексуальное напряжение и властвовала похоть. С едва слышным звуком Стив отстранился и вдруг открыл глаза. Они встретились взглядами, и в голубых зрачках Стива плясали оранжевые отсветы. — Эм… — Баки не знал, что сказать. Голова была такой тяжелой и пустой, что необходимость думать вызывала отторжение на физическом уровне. Но и оставлять всё без слов казалось неправильным и каким-то слишком интимным. — Зачем ты это сделал? — Что это? — спросил Стив явно на автомате. — Ты поцеловал меня. Дважды. Зачем? — М, — Стив изобразил глубокую задумчивость. — Потому что хотел? — Хотел проверить, как я отреагирую? — предположил Баки; и вдруг улыбнулся и тихо засмеялся. Стив почти лежал на нём сверху, твёрдый и костлявый, и вся ситуация внезапно показалась ему очень забавной. — Это было мило. Стив вдруг резко поднялся и уселся на нём сверху, как на ездовом жеребце. Он выглядел яростно. — В смысле, мило? Ты считаешь, что это была шутка? А если я решу пошутить и залезу к тебе в кровать, ты что, тоже спустишь мне это? А потом посмеёшься, ах, как это было забавно, Стиви! Ты вообще понимаешь, что происходит? Тебе не кажется, что твоё дружеское доверие переходит все границы? Ты не имеешь права всё позволять мне! И не важно, насколько мне херово, Бак, ты не имеешь права так меня опекать! Последнее Стив говорил на повышенных тонах, и от приятной тяжести, неожиданно разлившейся по телу после спонтанного поцелуя, не осталось и следа. Баки был пьян, очень пьян. И ошарашен. — Я… — начал он, пытаясь собрать мысли в кучу. Не выходило. — И что ты от меня хочешь? Что я должен сделать? Стив сжал губы в тонкую белую линию. А потом на его лице вдруг отразилось осознание и понимание сказанного, которым Баки похвастать никак не мог. Стив соскочил с него, едва не свалившись на пол, и, пошатываясь, отправился наверх, к себе. На ходу он устало кинул: — Не ходи за мной. Поспи на диване хоть раз. Выбитый из колеи, Баки и правда уснул на диване. Его мучили муторные сны, после которых он два раза просыпался и бегал на кухню за водой. Наутро оба, не сговариваясь, вели себя так, словно ничего не случилось. Баки выкинул бутылку и вынес мешок с мусором к баку на улицу ещё до того, как Стив проснулся и спустился вниз. Он долго размышлял над всем, прокручивал в голове их последние месяцы, вспоминал каждый день, что хоть как-то застрял в памяти. И увидел без прикрас все то, что было на поверхности, но на что он так мастерски закрывал глаза, уговаривая себя, что всё наладится. Если оставить все как есть, ничего не изменится к лучшему. Это приятный путь самообмана для них обоих. Стиву плохо, и неизвестно, когда станет лучше. На нервах он чудит. И как бы Баки не обхаживал его, видимо, Стиву требуется другое. Встряска. Баки понял, что если он не хочет потерять друга, надо что-то делать. И делать решительно. Ему хватило нескольких дней размышлений в компании старых детских фотографий и Стива, который больше напоминал тень его лучшего друга, чем его самого, чтобы понять. Чтобы ухватиться за идею и продумать план. Ещё два дня ушло на диалоги с отцом и на то, чтобы позвонить по телефону и поговорить с одним из его старых знакомых — отец, десять лет назад содержавший масштабное и крайне успешное эротическое Шоу на Тэль-стрит, водил очень много полезных знакомств. Дело оставалось за малым. Когда Баки приглашал в пиццерию Тони и Наташу, его ладони зудели, а чистая рубашка быстро вымокла на спине и под мышками от волнения. Весь успех того, что он задумал, зависел сейчас от этих двух, и Баки впервые чувствовал себя таким взвинченным и живым не из-за очередного любовного увлечения, а из-за идеи, которая так сильно грызла его, что казалось — он и правда может горы свернуть. Лишь бы всё удалось. — Ты шутишь? — спросила Наташа серьёзно, медленно потягивая молочно-клубничный коктейль через соломинку. Тони пока молчал, задумчиво пережёвывая пиццу. — Думаешь, ты первый и единственный, кому в голову пришла подобная идея? — Ему это нужно, как воздух, — встал Баки на защиту. — Вы видели его, когда приходили, да, он выглядит ожившим. Но я вижу его каждый день, и я знаю — он не в порядке. Ему нужно что-то кардинальное, что-то, что займёт всё его время, Нат, такая цель, которая затмит собой всё остальное. Мы играем, мы профи, у нас получится. Дай хотя бы шанс, — Баки смотрел её в зеленоватые глаза и пытался понять, чувствует ли Нат его волнение, его крайнюю заинтересованность. — Стив может не согласиться. — Нат, это я возьму на себя. Да что с вами, народ? Почему такие кислые? Вспомните, как мы мечтали, что станем известнейшей группой, как будем собирать тысячи фанатов, как будем репетировать до потери пульса, эй, вы вообще помните, какими мы были? Что с нами происходит сейчас? — Мы повзрослели? — Нат пожала плечами и кинула серьёзный взгляд на Баки. Вздохнула. — Бак, даже если мы попробуем, это не факт, что у нас получится. У нас нет никакого материала, никакого опыта в шоу-бизнесе. Стив просто не поведётся на это. — У нас есть материал, — сказал Баки, и Наташа с Тони заинтересованно уставились на него. — Я, конечно, люблю поболтать, но если я говорю что-то серьезно — я это делаю, — и он достал из рюкзака и положил на стол увесистую потрёпанную тетрадь. — Вот. Баки пододвинул её к Наташе и перевернул так, чтобы ей было удобно читать. — Это она? — неверяще спросила Нат. — Нет, конечно. Ту я выкинул. И завёл новую. Посмотри. Там очень много лирики, а кое-где у меня были и музыкальные цифровки. Тут куча материала, на несколько альбомов хватит. Если, конечно, вам понравится… Баки стушевался. Нат начала медленно листать захватанные по краю страницы. Она читала, и внутри Баки всё сжалось от предвкушения. Им было по двадцать три, и в их жизни много чего успело произойти, что вызвало отклик в душе, и Баки сдержал слово — в семнадцать, когда одна его особенно острая и яркая любовь закончилась разрывом, его прорвало, и он вспомнил об обещании — начал писать лирику, и текстов у него уже было много, очень много. Не только с любовной тематикой, но и просто размышления обо всём на свете — он писал их, когда на него находило странное, несвойственное ему созерцательное настроение. Он всё ждал, когда Нат захлопнет тетрадь и скажет: «Прости, но это никуда не годится». Но Наташа всё читала, заворожено вглядываясь в буквы, а потом пододвинула тетрадь Тони и ткнула в неё пальцем с коротко подрезанным ногтем. — Это может сработать, — кивнул Тони, когда дочитал и прожевал пиццу. — Правда, отличные тексты. Ты крут, чувак. У Баки словно от сердца отлегло. Пройти дружескую критическую проверку ему казалось намного сложнее, чем привести в движение механизмы воплощения их мечты в реальность. — И всё же, о конкретике. Как ты себе это представляешь? Тони. Он всегда умел задавать правильные вопросы. — О, — Баки улыбнулся. — У меня всё схвачено. Я созванивался со старым знакомым отца, он уже лет сто работает на лэйбл «Эй Би Си рекордс». Он согласился нас послушать. Но прежде чем мы встретимся, у нас должно быть что-то, что ему показать. Нам нужна музыка, хотя бы в том составе, что есть сейчас. Я могу взяться за бас — временно, конечно. Тони немного постучит, о, я знаю, что ты не в восторге, но больше некому. Нам нужно всего несколько удачных песен, чтобы тот чувак влюбился в нас. И тогда мы сможем добрать людей и начать нормально репетировать. Наташа громко допила свой коктейль и вдруг ярко улыбнулась, глядя в глаза. — Ты просто светишься, — сказала она Баки. Он улыбнулся и тут же нахмурился. Он и правда слишком во всё это влип, проникся всей душой. Он уже верил в них, хотя, по сути, никаких «их» еще не было. — Надеюсь, Стив оценит. Иначе я не смогу всем этим заниматься. Не без него. И это будет так обидно… Наташа согласно кивнула. — А что с названием? — спросил Тони, почёсывая свою едва проклюнувшуюся бородку. — Есть идеи? Баки улыбнулся. Ему казалось, что сейчас из него, прямо из груди, полезут на волю цветы: пёстрые анютины глазки, гиацинты, незабудки. Так сильно его распирало от предвкушения чего-то грандиозного. — Пускай Стив назовёт. Так будет правильно.