live tour for life

Утро после концерта в Брюсселе Стив встретил разбитым и словно измотанным. Это было странно, потому что, судя по ярким солнечным лучам за окном, проспал он достаточно и должен был отдохнуть как следует. Но этого не произошло. Тяжело отдыхать в том состоянии, в котором последние дни Стив находился. Словно небо над ним стало ощутимо весомым и давило на голову и плечи. Он приподнялся на кровати и осмотрел номер. Баки не было, и его кровать стояла девственно-неразобранной. Стив сморщился от бессилия, тяжело вздохнул и снова упал на подушку. У него начинало саднить горло — то отвратительное острое чувство при глотании, которое свидетельствовало о скорой болезни. В случае Стива, ни на что, слабее ангины, рассчитывать не приходилось. Поэтому он, ещё лёжа в кровати и блуждая в своих смутных, запутанных мыслях и обрывках ощущений, стал навскидку обдумывать сегодняшний план мероприятий по укреплению иммунитета и список того, что в первую очередь понадобится купить в аптеке. Он осознал вдруг, что произошло невероятное — за всей суетой вокруг подготовки к туру он совсем потерял ощущение сезона, не подумал о том, что середина осени — самое время для обострения его хронических заболеваний, которых у него и помимо астмы хватало. За что и поплатился начинающимся воспалением в горле. Может, конечно, всё было намного проще. Может, не стоило вчера так расстраиваться из-за того, что не удалось поговорить с Баки после концерта. Может, не стоило прислушиваться к тому, что происходит за дверью закрытой гримёрки, да и кружку с чаем, принесённую в качестве залога для восстановления мира, оставлять у входа тоже не стоило. Вся эта череда мелких и совершенно глупых действий привела к тому, что Стив вылетел на улицу в расстёгнутой куртке и без привычного кашне; в растрёпанных чувствах он гулял по освещённым подсветкой и фонарями, точно срисованным с рекламных буклетов, ночным улицам Брюсселя до полного изнеможения и гудения ног. Они не поговорили с Баки, и тот не ночевал в номере, и Стиву не нужно было долго складывать эти факты, чтобы предположить, как и где тот провёл ночь. Он имел полное право уходить в отрыв после подобных потрясающих и одновременно выматывающих концертов. Стив знал, что каждый расслабляется по-своему. Кому-то нужна ванна, кто-то смолит косяк травы, кто-то заваливается спать, накачавшись перед этим алкоголем, а Баки трахался. И кто он такой, чтобы реагировать на это так остро? Про наркотики Стив сознательно не стал вспоминать. Даже от уже пронёсшихся мыслей внутри стало тошно и тяжело. И он, умный и разносторонне образованный парень, никак не мог понять, в чём причина его состояния. Не то чтобы раньше Баки жил, как праведник. Да что там, никогда он праведником не был. Но для Стива всё кардинально изменилось только сейчас, в этом туре. Поразмышляв об этом ещё немного и чуть не доведя себя до нервного желания сбегать в туалет, чтобы опорожнить пустой желудок, Стив пришёл кое к чему. Всё было просто и одновременно сложно, потому что дёргался он именно из-за поведения Баки. Тот никогда раньше не обращал внимания на парней, и сейчас, как бы Стив ни делал вид, что он совершенно толерантен, поведение Баки шокировало. Стив настолько привык к его девушкам, ярким, красивым, эфемерным, как звездопад, что перестал обращать на эти стремительные увлечения внимание. Впрочем, Баки сам был не особо внимателен — если бы Стив спросил о подружке, с которой Баки встречался пару месяцев назад, то вряд ли тот вспомнил бы даже имя, не говоря уже о внешности. Стив подобный подход ни разу не одобрял, но его это не особенно задевало. Баки любил секс и разнообразие, и получал то, что хотел, в полном объёме. Стив давно привык мириться с собственным субъективным мнением по этому поводу и оставил друга в покое. В случае с Локи история была совсем другой. То, как остро Баки реагировал на него. То, с каким любопытством окунался в неизведанный ещё вариант отношений. И Стив понял вдруг, что именно его задевает и беспокоит так сильно. Баки стремительно сближался с Локи. Они узнавали друг друга и притирались всё сильнее с каждым днём, и это совсем не походило на легковесный милый флирт, которым у Баки ограничивалось общение с девушками. Это было похоже на искренний обоюдный интерес. Как если бы у Стива и Баки помимо их крепкой дружбы были ещё и чувства, и желание друг друга, и… секс. Стив сглотнул. На эту мысль он вышел совершенно неожиданно, и от неё пробило холодным потом. Стив провёл ладонью по лбу, стирая его, и в замешательстве ощупал уже ставший колючим подбородок. Его ошеломило, как самая мимолётная, самая беглая мысль о том, что у них с Баки, кроме их прекрасных отношений и безусловного понимания друг друга, могло быть что-то такое, тягучее и жаркое, такое, когда они касались бы обнажённых тел друг друга и не испытывали от этого угрызений совести или неловкости и сожалений, словно от совершённой неисправимой ошибки… Стива ошеломило, как это мизерное допущение взорвалось в голове каскадом неприличных эскизов-зарисовок и мигом вызвало знакомое тянущее чувство внизу живота. «Здравствуй, утренняя эрекция, — уныло подумал Стив, натягивая одеяло до самой макушки. — Я совсем тебя не ждал. Ты так не вовремя». Поняв, что сама собой проблема не уйдёт, он всё же встал, безрадостно посмотрел на прекрасный солнечный день за окном и поплёлся в душ. Его горло чертовски болело, от несвоевременного возбуждения ныло в паху, и ко всему он чувствовал себя немного мудаком за то, что вообще представил себя с Баки вместе. Да, его сердце билось чаще, когда они выступали, и Баки творил на сцене что-то на грани эротики и приватного танца для своих фанатов. Да, Стив обожал его всем сердцем в этот момент и вожделел его. Но сцена — это сцена, и то, что на ней происходит, остаётся на ней, не пересекаясь с реалиями закулисной жизни. Сейчас же реальность была такова, что он должен был снять напряжение, стоя под размазывающе-тёплыми струями воды. И думать о ком-то, кроме Баки — о таком, как видел его в последний раз на диванчике в номере: возбуждённом, жадно целующимся, подающимся бёдрами в чужую руку — у Стива не выходило. Он некстати вспомнил о тяжести головы Баки на своём плече, когда тот подошёл вчера во время исполнения «Останься», и эти его покачивающиеся движения сзади, словно он то ли притирался к нему, то ли пытался себя убаюкать, Стив ощутил вдруг так отчётливо и тонко, что тут же перешагнул черту. Его искренне тошнило от себя, когда он поливал запачканный кафель из душевой лейки. Им нужно было поговорить. Спокойно и серьёзно, наедине, без каких-либо отвлекающих факторов. И Стив почти не трусил, думая об этом. Только начинал волноваться до сердечной аритмии. Но это наверняка было бы лучше, чем каждый раз видеть их с Локи и каждый раз понимать, что он не может на это смотреть. Каждый раз вести себя неадекватно и уходить, лишь бы не видеть, а после ловить непонимающие, даже обиженные взгляды. Стив понял, что они в своём молчании — конечно, у каждого были на него личные причины — зашли так далеко, что он порой начинал сомневаться — они с Баки всё ещё друзья, или отношения между ними безвозвратно испорчены? Но Баки избегал его. А у Стива заканчивались все слова, стоило ему увидеть Локи, постоянно трущегося поблизости. Он был уверен, что ничему доброму, вечному и светлому тот научить Баки не в силах. Обычно он не судил о людях по первому ощущению и старался лучше их узнать. Но неприязнь к Локи была настолько сильной, что перебороть себя казалось нереальным — и он просто малодушно отступал, не сделав до Баки нескольких решающих шагов. Он успел вытереться и натянуть бельё и футболку на ещё влажное тело, как в дверь номера постучали. — Угадай, кто спал сегодня с другой стороны моей огромной сексодромной кровати? — заявил Старк, без приглашения проходя внутрь, едва Стив открыл дверь. Он нёс в руке подставку с двумя бумажными стаканами с кофе из «Старбакса» и другой рукой прижимал к себе завёрнутый пакет со снэками. Те одуряюще аппетитно пахли. За эту предусмотрительность и даже щедрость в чём-то Стив прощал Тони любые наглые выходки. Обижаться или совестить его было бесполезно так же, как бесполезно сетовать на холодную обильную росу, если идёшь с утра по пояс в траве. Всё равно вымокнешь до нитки. Поэтому либо обойди, либо смирись; и Стив уже давно смирился. — Даже не пытайся угадать, ни за что не выйдет. Стив пропустил друга в номер, пошире открывая дверь, и в предвкушении удовольствия от свежего кофе и утреннего перекуса ненадолго прикрыл глаза, продолжая принюхиваться. Для общения Тони не всегда был нужен диалог. Зачастую ему и монолога вполне хватало, при условии чужого внимания и присутствия. — Пеппер? — вдруг ляпнул Стив, не совсем отдавая себе отчёт в происходящем. Не иначе как запах кофе затуманил ему мозг. Он понял, что сказал, только когда увидел, как Тони настороженно застыл посередине номера, так и не донеся кофе до столика. — Почему ты вспомнил про неё? Стив вздохнул. Отступать было некуда, и хотя бы один из неприятных, но откровенных разговоров должен был состояться. — Она тебе нравится. Тони фыркнул. Открыл было рот, чтобы что-то сказать, наверняка едкое, и передумал. Они стояли со Стивом посреди холла его номера, как два молчаливых придурка, пока Тони не улыбнулся вдруг и не поставил, наконец, кофе на столик. Его взгляд ощутимо потеплел. — Как бы то ни было, это не имеет значения. Я ей не нравлюсь. Что не странно, потому что большую часть времени ведёшь себя с ней, как мудак, подумал Стив. Но говорить не стал. — Ты уже интересовался? — И даже если допустить, что я хотя бы немного нравлюсь ей своей эксцентричной личностью, а не из-за миллионов и акций всех отцовских компаний, — продолжил Тони, устраиваясь поудобнее на диванчике и разрывая пакет со снэками посередине — боже, да, сырные и ветчинные слойки! — Даже если взять это за данность, а это почти невероятно, Стиви, я давно не мальчик и в сказки не верю, так вот. Нам всё равно ничего не светит. Отец не даст разрешения на брак, а устраивать с ней интрижку, как с какой-нибудь обычной… Тони вдруг выдохнул, долго и до самого дна лёгких, и сильно ссутулился. Стив давно не видел его таким уставшим — и таким честным перед самим собой. — Стив, Пеппер для меня идеальная. Она идеальная настолько, что я наверняка смог бы с ней всю жизнь прожить, понимаешь? Ей достаточно только посмотреть на меня, как внутри уже всё кипит, и хочется горы свернуть. Я никогда ещё такого не испытывал, и для меня открытием было, что вообще могу. Она не заслуживает интрижек с кем-то вроде меня, я же выполощу ей весь мозг, и в итоге она останется ни с чем, а я отправлюсь заключать династический брак. Знаешь, если уж полоскать женщине мозг, то с материальной гарантией, социальными страховками и на постоянной основе. Чтобы она, так скажем, что-то с этого имела, помимо моей неземной любви. А не так… — Тони поводил в воздухе рукой. — Я, конечно, бабник в каком-то смысле. И женщин люблю. Но я не свинья. И, чёрт, Стив, я так влюблён… И так бешусь от того, что решил не тревожить её своей персоной. Ты себе представить не можешь. Стив подумал на секунду, что как раз очень хорошо может себе представить. Особенно ту часть с «решил не тревожить своей персоной, потому что ничего, чёрт, мне не светит». А потом его вдруг пробрала такая злость, что задрожали губы. Как просто люди вокруг него, совершенно замечательные во всех смыслах, придумывают себе сложности! Окутывают себя ими, как ажурно выплетенными стальными покрывалами, словно надеясь, что вот теперь-то достаточно защищены, и страдают. Что теперь счастье ни за что их не найдёт. Не дай бог. Счастье это ведь так страшно. Оно переворачивает жизнь и расцвечивает её тысячей радужных красок, наполняет смыслом обездушенное бытие, а потом вдруг — как обухом по шее — может закончиться, может изменить тебе, и как после этого жить? Когда уже узнал, как оно может быть — по-другому? Непонятно. Тони в этой ситуации стать счастливым мешала только его семья, только давление отца, которого почти тридцатилетний Тони до сих пор слушался и словно побаивался. Стив понять не мог, что вообще происходит в этой семье, за крепкими дубовыми дверями в роскошном особняке с белыми колоннами, да и не собирался разбираться. Но промолчать сейчас было выше его сил. — То есть, ты всё тихо-мирно решил за вас двоих и теперь благородно от этого решения страдаешь? Он почти перешёл на повышенный тон, и горло тут же дало о себе знать неприятной болью. Стив поморщился, обхватывая шею рукой. Тони не заметил этого, словно пребывая в другом измерении и полной задумчивости. Он взял стакан с кофе и пригубил из него, отсутствующе глядя перед собой. — Ты не понимаешь, Стив, — выговорил он, наконец. — Думаешь, многим богатеньким мальчикам типа меня разрешают разъезжать с турами по Европе в составе рок-группы? Вообще позволяют участвовать в подобных сомнительных мероприятиях? Пускай мы известны и знамениты, но по мнению отца это делает лишь хуже моей — и его — репутации. Его бы больше устроило, если бы я по выходным пьяный отрывался в каком-нибудь помпезном клубе, понимаешь, по его мнению, это поведение хотя бы имело обоснование — так сейчас снимает стресс уставшая от скуки и давления непомерных денежных средств на хилые душонки современная золотая молодёжь. То, почему я так рвусь играть с вами, почему мне нравится выступать и создавать музыку в нашей группе, до сих пор для него загадка. Это лишено логики и смысла, он просто не понимает, зачем. Он не понимает, как много я получаю от этого. По его мнению, это просто баловство и затянувшийся пубертатный период. Я не знаю, как объяснить ему обратное. Он не может, да и не хочет, что уж там, посмотреть на всё это моими глазами, попробовать понять, что чувствую я. У него есть только он, он, он, а ещё компания, которая обязана процветать и дальше в моих кривых руках. Поэтому мне пришлось говорить с ним на его языке. Мы заключили сделку. Стив удивился. Как же странно всё бывает в мире. Он поднял брови в ожидании продолжения, понимая, что из-за дерущего горла и волнения не сможет сейчас сказать что-то членораздельное. — Я пообещал ему, что после тридцати возьму управление «Старк Индастриз» в свои руки. И представлю им свою избранницу, конечно, из достойной Старков семьи. Взамен он позволил заниматься мне тем, чем я хочу, до этого срока. Ему пятьдесят семь, и он явно начинает переживать насчёт того, что я могу соскочить. А я не собираюсь соскакивать, Стив. Меня уже давно не пугает ответственность, да и, знаешь, деньги я тоже очень люблю. Мой мозг порой требует, чтобы его загрузили цифрами, сводками и кривыми диаграммами графиков производства и продаж. Смешно, но по этой части моей работы в компании тоже можно скучать. Возможно, у меня и после получится совмещать — когда я приму дело у отца и стану генеральным, он уже не сможет ставить мне условия. Но времени будет в разы меньше — я не собираюсь перекладывать свою работу и ответственность на чужие плечи. Поэтому, когда я думаю обо всём этом, у меня есть только одно желание — уйти в музыкальный отрыв сейчас, с вами, пока я могу. Я так надеюсь на успех этого тура, я мечтаю записать третий альбом с вами. И даже если на этом моя история в группе окончится — я смогу сказать, что история эта была потрясающей. Мне будет не стыдно рассказывать об этом детям. Стив слушал, понимая, что его немного уносит. В голове крутились кислотные образы, то связанные с цифрами, по которым скучает Тони, то с окончанием его участия в группе, о котором он упомянул. Стив никак не мог сконцентрироваться. — Эй, Стиви. Ты красный весь. Ну-ка… — Тони привычно потянулся и потрогал его лоб; и присвистнул. — Да ты весь горишь, чувак! Что за нахер… Он тут же вытянул из кармана телефон и кому-то позвонил. Стиву сильно захотелось прилечь, и именно это он и сделал, съезжая по спинке дивана набок и укладывая голову Тони на колени. Очень скоро замелькали лица. Фил, Брок, Наташа. Все как одно — озабоченные, нахмуренные и напряжённые. Голоса слились в ровный монотонный гул, и Стиву очень хотелось попросить — дайте мне попить, ребята. Дайте попить и, пожалуйста, уложите меня на кровать под груду тёплых пледов. Я хочу умереть под ними. Умереть ему не дали. Влили в рот что-то отвратительно кислое и тёплое, перенесли на кровать — ощущения с диваном не сравнить. Мягко и никто не носится вокруг. Тихо. Спокойно. И рука на лбу и в волосах — привычная, родная, прохладная. Хотя всегда была тёплой. Чуткие пальцы и какой-то неразборчивый шёпот. Аромат тяжёлого парфюма, почти выветрившийся, смешавшийся с запахом перегара после бурной ночи. Баки. Баки. Баки. Только не останавливайся, сукин сын, только не убирай руку… Стив заснул, не понимая толком, что происходит. Но ему было почти хорошо, если не считать ощущения, что его горло режут тупым ножом, и тело плавится и истекает влагой, как бекон на раскалённой сковороде. Рука, перебирающая отросшую чёлку и приятно оттягивающая волосы на макушке, дарила умиротворение и помогала смириться с неизбежным. Очнулся он от равномерного гудения и, судя по темноте, глубокой ночью. Зашарил руками, пытаясь сориентироваться, и ударился головой из-за неудавшейся попытки сесть. Ощущение того, что ты лежишь в ящике, вызвало яркое воспоминание из тура по Америке и Канаде. Комната мягко покачивалась и ровно гудела на самой крайней границе слышимости. Они ехали в тур-автобусе в Польшу, вот что понял Стив. Страшно хотелось отлить, поэтому он всё-таки свесил ноги и снова попытался встать, надеясь, что друзьям хватило мозгов не класть его на верхнюю полку в спальном отсеке. И это было так — ноги коснулись пола, и Стив благодарно выдохнул. Тут же завозились над его головой, занавеска отъехала в сторону, и свет от разблокированного экрана телефона резанул глаза. — Стиви? Как ты? Баки. Он спал над ним, а теперь по-идиотски светил в лицо телефоном. — Убери это, — Стив сморщился и принялся на ощупь пробираться в сторону туалета. — Стой. Ты не туда, — Баки опустил телефон, подсвечивая себе путь, и тут же спрыгнул со своего места. Автобус чуть качнуло, и он налетел на Стива, обхватывая его рукой. — Погоди. Дай руку. Я помогу. — Я сам в состоя… — смело начал Стив, но Баки его даже не дослушал. — Господи, просто помолчи и дай мне свою руку, Роджерс, как же было здорово, когда ты просто лежал и сопел, с тобой можно было делать, что хочешь, и ни одного слова против. И нет, не подумай, что я делал что-то странное, но серьёзно, иногда так здорово, когда ты просто молчишь, Стив. Стив хмыкнул и закрыл рот. Пальцы Баки чувствовались в его руке, как всегда — мягкими, тёплыми и очень надёжными. Они за несколько шагов в противоположную сторону добрались до туалета и закрыли за собой складную дверцу, отделяющую спальный отсек автобуса, чтобы включить свет в коридорчике. — Я сейчас, — Стив ушёл в ванную — небольшой закуток в углу жилой зоны с кухней, длинным диванчиком у окна и невысоким столом с привинченными к полу ножками. Он облегчился и долго умывался холодной водой. Его всё ещё ощутимо вело, мышцы ломило, но было не так омерзительно жарко и беспомощно, как в номере утром. Чёрт, и который сейчас час? Баки сидел на диване и что-то смотрел в телефоне. Его вид, растрёпанный и сонный, в одной майке и широких трусах, больше похожих на гавайские шорты, вносил элемент уюта и домашнего настроения в любое место, где бы они ни находились. Стив слабо усмехнулся и сел рядом. Мягко и тепло. — Сколько сейчас? — спросил Стив, не открывая глаз. Спинка диванчика словно была создана гениальным дизайнером для того, чтобы удобно запрокидывать на неё голову. — Четвёртый час. Утром будем в Варшаве, в два саунд-чек, а потом свободные сутки до концерта. Как ты, Стив? Всё ещё болит? Дори сказала, что у тебя острая ангина. Ты помнишь, она работала медсестрой. Мы вызвали врача, пока ты был в отключке. Он прописал кучу лекарств и сказал неделю отдыхать без резких движений. Но ты сам понимаешь, у нас график… поэтому ты тут. — Вы всё правильно сделали, — кивнул Стив. — Я бы вас убил, если бы вы оставили меня в Брюсселе. — Как? Без тебя концерты не состоятся. Никто не сыграет твои партии без должной подготовки. — То есть, разговор об этом всё же был? — Стив повернул к Баки голову и приоткрыл один глаз. Баки смотрел на него, слишком мягкий и немного опухший, как бывает от резкого подъёма посреди ночи. В его взгляде чувствовалась какая-то печальная нежность, и это было чертовски непривычно. — Коулсон озвучил все варианты. Мы слушали, а потом Наташа сказала — ты знаешь, она умеет, — что мы все думаем об этих вариантах. По-русски. Клинт перевёл — изъясняться матом это первое, чему она его научила. Как и нас когда-то, — Баки усмехнулся уголком рта. — И что потом? Баки пожал плечами. — Ничего. Погрузились в автобус и поехали. График же. Кстати, тебе нужно принять лекарство, раз ты проснулся. И жаропонижающее, если температура ещё есть, — и он положил свою левую, искалеченную и перевитую вязью татуировок руку ему на лоб. Стив закрыл глаза и задержал дыхание. Кожа на пальцах и ладони левой руки была чуть бугристая, неровная и местами твёрдая. Много, очень много шрамов. Они не пугали. Для Стива они давно стали тем, что означает присутствие Баки, тем, что целиком принадлежит другу, и никому другому. Как шершавая твёрдая мозоль под подбородком на шее Тони из-за упора скрипки, она появилась ещё в детстве и теперь могла считаться профессиональной трансформацией кожи в том месте. Словно она уже никогда не станет мягкой и ровной, как была. Как длинный толстый ноготь на большом пальце Наташи; хотя она не имела недостатка в медиаторах, дурацкая привычка отращивать ноготь осталась. Порой она больно задевала им кого-нибудь и долго и неловко извинялась. Но не обстригала всё равно. Как мозоли на пальцах Клинта, ими он зажимал толстые струны баса — шершавые бугорки отлично чувствовались при рукопожатии. Все они, так или иначе, имели что-то своё, и татуированная рука Баки, шрамы которой говорили о том, что жизнь бросила ему вызов, и этот вызов принят, лежала сейчас на его лбу и не спешила исчезать; и Стив вдруг позабыл обо всём, просто ныряя в этот момент вниз головой. Он снова возвращался в детство и те дни, когда внезапно заболевал, и Баки иногда скрашивал его одиночество до рассвета, оставаясь ночевать. Между ними в те далёкие времена не стоял никто, была только музыка — и они. Двое мальчишек, которым так и не удалось найти людей дороже и ближе друг друга. Означало ли это что-то, или было просто дурацким совпадением, Стив не задумывался сейчас. Ему было хорошо и спокойно, и даже жар, боль и ощутимо опухшие лимфоузлы под челюстью не мешали наслаждаться моментом. И когда Баки провёл рукой по его виску, щеке и потом — медленно пальцем по сухим губам, он даже не сразу понял, что что-то в этом прикосновении было не так. Кашлянув, Баки резко поднялся с дивана и направился к кухонному островку — принялся наливать в кружку воды из бойлера. — Разведу тебе лекарство. А после — спать. Тебе нужно больше спать и пить, если ты собираешься играть в Варшаве. Ты ведь собираешься? — он обернулся и улыбнулся из-за плеча. Он почему-то казался смущённым. Стив, медленно переваривая всё, что происходило, ответил без сомнений: — Собираюсь. Он проболел ангиной до самой Женевы — целую неделю. Они успели посетить четыре страны и отыграли нереальные концерты в Праге, Братиславе, Бухаресте и Вене. И всё это время Стив почти не мог говорить — Наташа заменила его на бэк-вокале — и стоять: в его скромном углу появился удобный стул со спинкой, и стойки с клавишами каждый раз опускали ниже специально для того, чтобы он мог играть сидя. Это было жутко непривычно и неудобно, но только так друзья вообще согласились выпустить его на сцену. Каждый раз Стив закидывался перед концертами диким коктейлем из лекарств и бодрящих БАД-ов, и чувствовал себя совершенно здоровым и бодрым. И каждый раз после заключительной песни «Парад планет», что они исполняли на бис, он едва доползал до края сцены, и Тор уносил его за кулисы на руках: у него резко поднималась температура, и практически отнимались конечности. Так действовал эффект адреналинового отходняка, наложенный на не вылеченную до конца болезнь. Фил смотрел на всё это с немым укором и поджатыми губами, но Стив чувствовал — у того волосы начинают шевелиться на голове, стоит ему представить что придётся отменить столько концертов и вернуть огромную неустойку за все купленные билеты и аренду зала, за все забронированные отели и автобусы, за всех дополнительно нанятых людей. Стив тоже понимал это и играл — не изображая из себя мученика, а потому что вина за его болезнь целиком лежала на его плечах — всё от невнимательности к погоде и собственному состоянию. И немного из-за того, что живо мог представить всё негодование и разочарование фанатов из-за отмены концертов. А ещё он не собирался подводить друзей. Если он мог играть, если он был жив, — значит, должен был играть. Так он решил и запретил всем вокруг поднимать эту тему. Но друзья всё равно носились с ним, как с фарфоровой статуэткой, которая уже достала, но её всё равно нежно двигали с места на место, чтобы вытереть пыль — не выкидывать же память о былых временах. Стив, конечно, не был «только памятью», его и правда никто бы не смог заменить в такие короткие сроки. Но эта сверхзабота и особенное, порой переходящее все адекватные границы, внимание порядком Стива задолбало. Собственная беспомощность бесила до того, что когда Тор в очередной раз нёс его на руках после концерта в Вене, Стив был готов врезать ему за этот невозмутимый вид и за то, как просто, легко и спокойно он держал его всю дорогу до гримёрной и как осторожно, не давая лишний раз дёрнуться, сгружал на диван, который по обычаю занимал Баки. Словно теперь Стив стал главной звездой их тусовки, и пледом укрывали его, а Баки приносил ему горячий чай и лекарства, после которых он отрубался и просыпался либо в отеле на соседней с Баки кровати, либо в тур-автобусе, мягко шуршащем по очередной европейской трассе. Поэтому, когда неделю спустя в Женеве он наконец понял, что его отпустило и ему почти хорошо, радости его не было конца и края. Фил спланировал переезд из Вены так, чтобы дать им отдохнуть после изматывающей дороги, и целые сутки в Швейцарии они были предоставлены самим себе. И никакой работы. В Женеве они должны были выступать в большом и модном ночном клубе, что означало скорее вип-вечеринку «для своих», а не концерт в привычном для них масштабе и формате. Приятное разнообразие после огромных залов, которые приходилось заполнять собой и своей музыкой. Услышав на завтраке, что ему намного лучше, Наташа позвала его гулять. Она сказала, что обязана насладиться пейзажами Женевского озера в приятной и утончённой компании, при этом так глянув на Клинта, что Стив сразу понял — поссорились. Ненадолго, естественно: к их горячим ссорам и не менее горячим примирениям привыкли уже все, включая работников сцены и Дори с Пеппер. Стив не успел обдумать детали предложения и едва залил в себя остатки кофе из кружки, как Наташа уже вытащила его на свежий воздух и, предусмотрительно обмотав вокруг его шеи тёплое кашне, повела под руку по чистому, блестящему на ярком солнце бульвару Эльветик в сторону набережной озера. Женева, умытая ночным дождём, на самом деле искрилась, как драгоценный камень в оправе из симметричных улочек. Они шли в сторону моста Мон-Блан, и когда проходили мимо сада с пожелтевшими и покрасневшими листьями на деревьях, Стив поразился, как на разные голоса в нём пели птицы. Ощущения осени всё не было, словно та не успела дойти до Швейцарии, застряв в мрачной средневековой Праге. Наташа остановилась на мосту Мон-Блан, и они немного посмотрели на бесконечную гладь озера, рассечённую клиньями волн от многочисленных лодок и катеров. На другом берегу, где-то в далёкой молочной дымке, выступали горы. Стив не знал их названия, но в голове по аналогии упорно крутилось — горы Монблан. Недвижные хребты, словно укрытые белой хрустящей простынёй из льда и снега. Никто из них двоих так и не сказал ни слова: ни когда они спустились с моста, ни когда пошли по одноимённой набережной, любопытно заглядывая в распахнутые двери каждого ресторанчика и каждой кофейни на берегу. Стива уже давно сбило с толку их скоростное перемещение по Европе, и ощущения от всех городов, таких ярких и самобытных, слепились в один серо-буро-малиновый ком. Ещё и болезнь, только добавившая сумбура в его голове. В какой-то момент он и правда поверил, что они с Наташей просто гуляют по набережной в Женеве, и что могло быть лучше этого? — Хочешь, зайдём? — предложила Наташа, и Стив вынырнул из своих мыслей. Оказывается, он пялился на вход в кофейню, где предлагали горячее какао по суперцене, если брать сразу два. Он улыбнулся. — Если только на обратном пути. Наташа кивнула. Они пошли дальше, с интересом посматривая по сторонам. От воды несло неповторимой арбузной свежестью. — Ты правда в порядке, Стив? — Конечно, — он кивнул, глядя в её зеленоватые, ставшие совсем прозрачными на свету глаза и на волосы, в лучах солнца казавшиеся обжигающе-рыжими. Но, несмотря на её безупречный, яркий вид, в ней чувствовалась какая-то невысказанная напряжённость, ощущение которой передавалось Стиву в виде волнения. — Я не хотела тебя напрягать долгой прогулкой, просто очень соскучилась. Иногда мне не хватает наших с тобой посиделок за чаем или кофе, когда мы трепались обо всякой ерунде. Знаешь, я поняла вдруг, что если прислушаться на улице к любому разговору двух девушек, в подавляющем большинстве случаев они будут говорить о парнях или отношениях. И это забавно, что с моими друзьями парни и отношения — это скорее последняя из обсуждаемых тем, — она фыркнула больше устало, чем с сарказмом. — Интересно, это потому, что у парней не принято обсуждать отношения, или просто потому, что вы считаете это не достойной внимания темой? Стив всё смотрел и смотрел на неё, не в силах отвести взгляд и перестать чувствовать нарастающее волнение. Он пожал плечами: — Я не знаю. Потому что и правда не знал. Отношения с кем-то словно были личной зоной ответственности каждого — так он воспринимал это. И совсем не тем, о чём стоит говорить сутки напролёт, как это бывало, когда они говорили о музыке или любом другом искусстве, или обсуждали в узком кругу прочитанные книги, посмотренные фильмы и делились впечатлениями. Словно отношения между людьми — это совсем не важно, хотя, положа руку на сердце, Стив так не считал. — Так и думала, — Наташа улыбнулась ему и прижалась чуть теснее, будто спасаясь от нечастых порывов прохладного ветра. — Порой вы, парни, на редкость слепы и глухи к чувствам. Как к своим, так и других людей. Словно делаете вид, что ничего особенного не происходит. Словно достаточно, что всё более-менее нормально функционирует в том режиме, в котором существует сейчас. Но стоит чему-то вдруг пойти не так, и у вас начинается истерика. Вы, парни, просто трусите посмотреть в глаза собственному отражению, и творите какую-то херню, причём оба. Стив остановился. По утреннему времени набережная была полупустой, и он внимательно посмотрел на Наташу, ёжась от ветра. Им никто не мешал. — О чём ты, вообще? Наташа вздохнула и потянула его за собой снова. — Я выполняю свою женскую миссию и говорю о парнях и отношениях. Стив, слава богу, ты поправился и сейчас с тобой всё в порядке. Но… что с Баки? Вы поговорили наконец? Я ведь помню, как это всё случилось. Тот концерт в Берлине, и как Баки снова касался тебя во время выступления. Ты шёл поговорить с ним, а в итоге не поговорил и исчез до самого утра — никто из группы не мог тебе дозвониться. Ты ведь из-за этого и заболел. И если уж на моих плечах лежит ответственность за озвучивание дерьма, о котором предпочитают не говорить, я озвучу его до конца. Так не может продолжаться бесконечно. Если ты против того, что Бак заигрывает с тобой во время выступлений, ты должен прямо и чётко это обозначить. Иначе один из вас рано или поздно рванёт, а последствия придётся разгребать всей группой. И, Стив, мы слишком вас любим, чтобы вот так глупо потерять. Может, вы всё-таки сядете где-нибудь и спокойно поговорите об этом? — О чём «об этом»? — устало спросил Стив, имитируя любопытство. Хотя на самом деле понимал не только поверхность вопроса, но и его глубину. О которой Наташа очень тонко предпочитала не говорить. А может, на самом деле не догадывалась. — О том, что можно, а что нельзя позволять друг другу на сцене, — Наташа улыбнулась и легонько толкнула его в бок, заставляя свернуть к какой-то кофейне, где тоже рекламировали свежее и недорогое какао, на пробу оказавшееся густым и терпким. За горячими керамическими чашками с дымящимся шоколадом разговор показался Стиву теплее и проще. — Вы могли бы составить договор из списка одобренных пунктов и скрепить его подписями и печатями. — Боже, Нат, сколько нам лет? Двенадцать? — Стив усмехнулся шутке и пригубил из своей кружки. Обжёгся и чертыхнулся. — Это не так просто, как можно представить, слушая тебя. «Сядьте и спокойно поговорите». Я не могу с ним говорить «про это». Когда я пробую, у меня словно паралич речевого аппарата, и всё. Я открываю и закрываю рот, и в итоге молчу. Он смотрит на меня, как на идиота, и на этом все попытки заканчиваются. А потом я вижу его с Локи и так злюсь, что хочется только одного — отвернуться и бежать, не останавливаясь. У меня ощущение, словно я теряю его, совсем, навсегда. И от этого так страшно, так безысходно страшно, что я вот так и останусь в одиночестве, без него, его тепла и дружбы, что каждый маленький момент, когда между нами всё просто и спокойно, хочется длить до бесконечности. И не портить его никакими разговорами «про это». Понимаешь? Наташа посмотрела на него очень серьёзно и отпила свой шоколад, не поморщившись. Она не кивнула в ответ, и Стив замер в ожидании. — Когда я встретила Клинта, — сказала она чуть погодя, — я почувствовала, словно нашла человека, которого знаю тысячу лет. С которым не испытываю страха или неловкости, или неуверенности. Словно могу разделить с ним всё, и ничто не отвратит меня от него. И хотя он порой бывает редкостным несерьёзным придурком, а его чёртов крыс утаскивает каждый раз мои чулки и таблетки от плеера даже из закрытых карманов в сумке в своё тайное логово, я понимаю, что мне не хочется никого другого. Никогда. Наши с ним отношения начались с секса, но знаешь, что забавно? В первый момент, когда я почувствовала всё это, то подумала про вас с Баки. Что, наверное, у вас так всегда. Как бывает у самых близких, самых родных друг другу людей. Ну, с поправкой на то, что между вами нет интимной части. И знаешь, было бы очень здорово наблюдать вашу дружбу и дальше, если бы она так отвратительно громко не трещала по швам в этом туре. И из-за чего? — Из-за Локи? — без интереса предложил Стив. Разговор был ему неприятен. Он словно вскрывал гнойник, который Стив так любовно залечивал противовоспалительными мазями, не учитывая того, что гной снаружи не вылечить. Только избавиться от него механически. Наташа вздохнула и словно решила оставить его в покое, отвлеклась на свой какао-шоколад. Поэтому Стив не сразу поймал момент, когда она всё-таки продолжила. — Я думала как-то о том, что некоторые вещи просто происходят с нами, что бы мы ни делали, как бы от них ни бегали. Словно открывается дверь, и мы ощущаем только этот момент, как переступаем порог. А потом всё, дверь закрывается за спиной, и выхода нет. Остаётся только идти вперёд и долбиться в новую дверь. Я могла остановиться в любом другом баре, но прошла около пяти штук, прежде чем осесть в баре Клинта. Я никогда до того вечера не пила в одиночестве. Твоя мама могла бы переехать в любой другой дом на Кленовой улице, но переехала в дом, соседний с домом Барнсов, и это всё решило для вас, хотя вы даже ещё не знали друг друга. То же самое и со мной, когда мама настояла на переезде в Лос-Анджелес, хотя папа хотел осесть в Нью-Йорке. Или с Тором, который во внезапном порыве решил зайти в ночной клуб, по которым обычно не ходил, чтобы смеха ради прослушаться в группу. И никто из нас не мог знать, к чему это приведёт. Мы просто шли, а потом бац — и важное уже свершилось, и обратного пути нет. И, несмотря на это, мы всё же кое-что можем. Не просрать своё счастье, как говорят в России. — Наташа подняла голову и посмотрела в глаза, немного взволнованная и смущённая. Она и правда искренне переживала. — Если он нужен и дорог тебе, не важно, в каком качестве, ты должен сказать ему об этом. Он имеет право знать, что ты чувствуешь по поводу всего происходящего. Не отпускай его, если боишься потерять. Вечная беготня от этого разговора только приведёт к тому, что из твоего важного человека он станет чьим-то ещё важным человеком. Ты опоздаешь. — А он сам? Разве сам он не чувствует этого? — вдруг прорвало Стива. Чашка в его пальцах из горячей уже превратилась в тёплую. Он держался за неё, как за якорь. — Разве ему не больно терять меня? Он сам не хочет со мной поговорить? — Может, он не думает, что теряет тебя? — пожала плечами Наташа. — У всех разный взгляд на одни и те же вещи. Ты не узнаешь, пока не спросишь, что он вообще чувствует и думает. Всю обратную дорогу они молчали, иногда начиная вяло обсуждать эстетику оформления вывесок в витринах дорогих магазинов. Стив чувствовал — Наташа словно сама не рада, что подняла с ним эту тему. Но потом вдруг резко, остро понял, что волнуется она не только за них. Что это напряжение, повисшее между ним и Баки, угрожает спокойствию и продуктивности всей группы, и это немного отрезвило его. Она права, чёрт, она так права. И если Баки, ударившийся в поиск новых ощущений, просто не чувствует угрозы, то он сам почувствовал опасность во всех красках. И принял решение — сегодня после концерта в клубе. Баки не будет таким вымотанным, как после большого зала. И они поговорят. Осталось дожить до вечера. Это было самой сложной частью, потому что даже от малейшей мысли о грядущем разговоре у Стива начинался мандраж. Фил налетел на него за час до начала концерта. — Где Бак? Его телефон выключен. Они жили в отеле неподалёку и уже давно все маячили или в клубе, или за кулисами камерной сцены. Стив как раз собирался идти переодеваться из цивильной одежды в сценическое, и вопрос Фила внезапно заставил его страшно заволноваться. Только сейчас он понял, что не видел Баки с самого утра после завтрака, с которого они ушли вместе с Наташей. Не говоря ни слова, он отправился искать Локи — тот занимался проверкой крепления декораций, и Стив видел его буквально минуту назад. Он заметил намного позже, что Тор идёт за ним. Почувствовал, как от того разило напряжением. — Где Баки? Локи стоял в спец-комбинезоне с закатанными рукавами рубашки и смешно повязанной банданой на длинных волосах, и даже так выглядел привлекательно. Он в удивлении поднял брови, а потом картинно приложил руку ко рту. — Оу, вот чёрт. Он, наверное, спит в нашем номере. Мы немного оттянулись и развлеклись в обед, я уходил на монтаж раньше, а он так трогательно спал, что я не стал его будить. У него что, не стояло будильника, или, я там не знаю… Локи провоцировал его и делал это нагло и откровенно. Стив сжал кулаки от досады и понять не успел, что случилось, услышав только громкий, хлёсткий шлепок; а потом сознание его ускорилось, и всё встало на свои места: Тор метнулся вперёд из-за плеча и зарядил Локи увесистую оплеуху. У того даже треснул уголок губы, и ранка закровоточила — Локи, удивлённо хлопая глазами, прижал к ней белые пальцы. — Вы не должны были пить перед концертом, — сказал Тор глухо. — Баки никогда не делал так. Пошли, — не дожидаясь реакции Локи, Тор потащил Стива к выходу. Они добрались до номера за десять минут, и Стива уже трясло. Он боялся представить, в каком Баки состоянии там, за дверью. Но худшие его опасения не подтвердились — только пьян и ничего другого. Тор кое-как растолкал его, пока Стив наливал воды в стакан. А потом они в четыре руки держали Баки над унитазом — его длинные волосы и непослушное тело, так и норовившее упасть — пока того полоскало от пальцев Стива во рту. Тор действовал странно-привычно, так, словно прекрасно знал, что нужно. — У меня отец — алкоголик, — сказал он безо всяких эмоций. — Стив, я тут справлюсь сам. Ты видел, на углу улицы есть аптека. Нужно купить у них что-то, что позволит снять эффект алкогольного опьянения. Я не знаю, какие у них в Швейцарии лекарства и как называются, но объяснишь как-нибудь? Стив уже вылетал из номера. По самым радостным подсчётам, их выступление придётся задержать минимум на час. Он злился на Баки страшно. Но волновался и того больше. Весь концерт в клубе «Цюрих» Стив молился богам о том, чтобы Баки не упал со сцены, когда подходил к её краю. Каким бы чудодейственным ни показалось лекарство поначалу, факта оно не отменяло — Баки был пьян, его заносило порой, но, к счастью, это не слишком отличалось от его обычного сценического образа. Фил перед их появлением на сцене крикнул в сердцах, что «закроет этот грёбаный цирк сразу, как самолёт коснётся посадочной полосы в США». Стив ему не поверил, но весь концерт провёл, как на иголках, глаз с Баки не спуская. И только к последней песне немного выдохнул: впервые хотелось поскорее доиграть и уйти с глаз качающейся в ритм музыке толпы. Он рано расслабился. Баки, немного неровно шагая, устремился к нему, и, не успел Стив удивиться его упрямому, даже жёсткому взгляду, как тот оказался совсем близко и, притянув за грудки, бросив петь и заставляя Стива сбиться с партии, поцеловал — грубо, влажно и отчаянно. А потом легко оттолкнул его, кинул микрофон на сцену и, разбежавшись в этом небольшом пространстве, прыгнул в толпу. Фанаты взвыли от восторга, подхватывая его, трогая, передавая всё дальше и дальше к задним рядам. Стив пытался вспомнить, что ему нужно играть, и если бы не Тони и Наташа, тут же начавшие импровизировать на тему вокальной партии, песня была бы испорчена. Стив всё смотрел в толпу за тем, как это многорукое существо покачивало Баки в своих объятиях, и его сердце сжалось и почти не билось. Так страшно ему давно не было. Пока он не увидел, как откуда-то сбоку несколько секьюрити во главе с Броком прорываются к тому месту и что-то говорят, машут руками, требуют. Наконец, руки фанатов понесли Баки обратно в сторону сцены и бережно оставили на её краю, задыхающегося от восторга и, судя по всему, совершенно счастливого. Так морской отлив оставляет на песке свои сокровища: ракушки, мелких блестящих рыбёшек и разноцветные водоросли. Баки полежал совсем недолго, блаженно улыбаясь, после чего нащупал рядом с собой микрофон и сказал в него хриплым, сорванным голосом: — Швейцария, Женева — спасибо! Вы — лучшие! И принялся допевать «Останься» — прямо так, лёжа на сцене, прикрыв глаза и согнув одну ногу в колене. В этот момент Стив почему-то подумал, что уже потерял его. И не успел заметить, когда. Впервые после выступления они остались на афтер-пати, и Стив, пытаясь в танцующей жаркой толпе найти Баки, так и не смог его отыскать. Пока не добрался до дальнего конца зала и вип-зон, скрытых друг от друга за мерцающей от светомузыки органзой. Баки был там. В темноте, взрывающейся на его бледном лице яркими цветными вспышками. На его коленях сидел Локи. Он целовал и вылизывал подставленную шею, покачивая бёдрами и прижимая плечи Баки руками к спинке дивана. Он не заметил Стива. Зато Баки заметил. Его взгляд, тяжёлый и плотный из-под накрашенных ресниц, ударил, словно молотом в середину груди, выбивая дух. Он смотрел и будто говорил — вот он я, здесь, перед тобой. Что дальше, Стив? Стив сглотнул и перевёл взгляд на столик перед ними. Одной дорожки на ней уже не было, зато вторая была любовно приготовлена к употреблению. Она мерцала ярким неоновым цветом от ультрафиолетовых ламп. — Какого чёрта ты творишь? — сказал Стив, так и смотря на кокаин. У него в голове не укладывалось, как всё это было возможно. Локи, наконец, услышал его и отвлёкся от своего занятия, отстраняясь и оглядываясь. — Боже, Стиви, только не говори, что пришёл ебать мне мозги, — Баки потёр лицо и вывернулся из-под Локи, заставляя того сесть рядом. — Брок уже все выебал, серьёзно, друг, мне достаточно. Я мечтал прыгнуть в толпу всё время, что пою в группе. И наконец я сделал это. Потому что должен был. Локи загадочно, пьяно улыбнулся, положил руку ему на колено и крепко сжал. У Стива в горле пересохло. — Ты думаешь, я только об этом? Бак, посмотри на себя. Господи, да ты только посмотри на себя, ты сидишь, обдолбанный, нюхаешь кокаин и трахаешься с парнем, ты чуть не проспал свой концерт, ты выступал пьяным, какого хера ты делаешь? Где тот Баки, которого я знал всю свою жизнь? Где тот мальчик, который смотрел на небо ночью из моей комнаты и смеялся, придумывая звёздам глупые имена? Где он? Что с тобой происходит? Бак, Баки, — Стив не заметил, как подошёл слишком близко, наклонился и схватился за плечи, за дурацкую кожаную жилетку, ещё мокрую от пота, словно боялся, что Баки может растаять, как морок, как дым от сигареты, которую тот мучительно неловко пытался прикурить. В глазах противно защипало от ещё не выпущенного дыма. — Это не твоё дело, Стив. Мне нравится то, что я делаю. Тебе лучше тоже пойти и повеселиться в компании, которая тебе по душе. — Но мне ты, чёрт возьми, по душе! — выкрикнул Стив, крепче сжимая пальцы на плечах. — Прекрати быть таким мудаком, прекрати, неужели ты не видишь, как далеко всё зашло? Посмотри на меня, ты вообще в состоянии связно мыслить?.. Стив наклонился слишком низко, заглядывая в потемневшие, с расширенными зрачками глаза. Случилось то, чего Стив никак не ожидал. Баки внезапно оттолкнул его, и вышло настолько неудачно, что он упал на пол, больно ударившись спиной о пол и головой задел край стеклянного столика. По виску тут же потекло тёплое и вязкое. Баки взволнованно вскочил на ноги. — Чёрт… Стив, прости… просто уйди сейчас. Господи… Баки ураганом вылетел из вип-зоны, только взметнулись края блестящей органзы. Для Стива всё происходило, словно в замедленной съёмке. Басы танцевальной музыки бухали в ушах синхронно с ударами собственного сердца. Локи, оставшийся на диване, выглядел так вдохновлённо и приподнято, словно дорвался, наконец, до чего-то ценного. Он совершенно не был расстроен. С той же странной улыбкой он помог Стиву подняться с пола и усадил его на диван рядом с собой, после чего запросто наклонился к столику, придерживая длинные волосы рукой, и втянул в себя вторую дорожку через свёрнутую трубочкой двадцатку. — А ты дурак, всё-таки, — сказал он, несколько раз сжав нос пальцами и блаженно откинувшись на мягкую спинку. Стив никак не отреагировал на это заявление. Все события прорывались к нему словно через толстые слои ваты. — Он не пробовал пудру, Стив. Ни разу. Это всё моё. И было моё. Он так и не согласился. Такой же дурак, как и ты. А потом достал из кармана платок, намочил его прямо в ведёрке на краю стола, где во льду стояло шампанское, и протянул Стиву. — Прижми, — показал он на свой висок. — У тебя кровь идёт.