Кто-то же должен делать облака!

Как сон шел он среди людей, и люди были как тени. Или это он был тенью? Или все вокруг это было сон? Он чувствовал легкость в грудной клетке. Внимательно наблюдая за людьми, он все пытался понять — знают ли люди что-то о нем или нет? Но люди не знали. Люди думали о своих чувствах, о своих делах, о своих извращениях. Им не было дела до него, и это было хорошо. Скользя глазами по низкому прохладному небу, он все пытался понять, из чего состоит тихая пустота внутри него. Это было как запах в саду, в котором смешались ароматы трав, цветов, ягод, деревьев, травы, и до конца невозможно было назвать каждую травинку, каждый цветок. Здесь было и чувство тоски, и умиления, и какой-то обиды, и усталости. И все это было как звезда, которая, вращаясь, жалит его каким-то новым, особенным чувством. То ему было жалко светлого, то он на него злился, то он злился на себя, а иногда и вовсе накрывало чувство, как же это хорошо — сидеть под пасмурным небом у тихого озера и целоваться. И он улыбался этому чувству, но потом приходили другие, и лицо его становилось задумчивым и даже хмурым. Дождь так и не решался, идти ему или нет. Лицо уловило несколько капель, но асфальт был сухой. Диман устал и решил пойти домой. Он упал на кровать и долго слушал летний шум во дворе — вскрики детей и шуршание машин. Собачий лай и вой сигнализаций. Все это казалось далеким и словно бы отделенным от него глухой пленкой. Глупая птица, не справившись с управлением, влетела в окно, раздался глухой удар, она упала на подоконник и пропала. Диман приподнялся, сердце ёкнуло. Рука сама потянулась к телефону, который заботливо припас ему сообщение. «Это „гипсовый“ Сашка! — радостно улыбнулась мысль. - Что за глупость это все была??!» Но это был не светлый, а какая-то реклама. Настроение обрушилось, он сжался на кровати, перебирая телефон пальцами. «Зря это было! Все зря! И все глупо и ненужно было! Да и как вообще…» Но усталость навалилась на него, закрыла глаза и опустила в сон. И поразительный сон приснился ему. Невероятный в своей реальности и чувственности. Он шел вместе со светлым куда-то. Просто шел и все. И так хорошо ему было, так солнечно, так ярко, что Диман был счастлив во сне. И как только он почувствовал это счастье, сердце его стало стучать иначе, он услышал его, понял, что спит, и проснулся. В первые мгновения он действительно верил, что это все было наяву, но потом вспомнил, что в реальности они поссорились, и ему стало тошно. Постель была влажная от пота, и казалось, можно было умереть от этой духоты. Он проверил телефон, но телефон и не думал присылать ему никаких сообщений и показывал что-то мерзкое, что-то в районе без пятнадцати минут четыре утра. Он прошелся по комнате, вышел на кухню, попил воды. Вода была теплая и невкусная. Глаза горели, словно бы в них кто-то сыпанул песка. Отец смотрел бокс. Бодрствование в такое время показалось ему отвратительным безумием. Он вернулся в свою комнату, перевернул подушку и лег. Зажмурился. Глаза все еще жгло, и он испугался — а вдруг эта боль надолго?! Опять зачем-то проверил телефон. Но никто не писал ему. Он все валялся в постели, маялся, ворочался; и заснул только к утру. Жаркое солнце разбудило его, и он почувствовал себя измученным и больным. Есть вроде бы хотелось, но вместе с тем в него ничего и не лезло. Он решил выпить чаю, но не было сахару. Отец раздражал его своими звуками и одним своим присутствием. Своими покашливаниями, кряхтениями, своим голосом. Маленькими глоточками проглатывая горький чай, он вернулся в свою комнату. Взялся за книжку. Но слова никак не складывались в предложения и не имели никакого смысла. Он отложил книжку, взял газету, но она вся состояла из одной рекламы, и он скомкал ее и отшвырнул. Телефон молчал. Он включил телевизор. Движущиеся картинки должны были отвлечь его… но от чего? Заполнить его… но чем? Но телевизор помог. Он действительно притянул к себе внимание, и Диман застыл и успокоился. Несколько минут он чувствовал себя нормально, но потом тоска опять стала раскалывать его. Телевизор веселил и развлекал явно кого-то другого. Он вышел на улицу. Пошел среди людей. Все люди раздражали его. Кто-то был слишком толст, кто-то слишком худ, другой говорил слишком громко, десятый был медлителен, кто-то позволил себе отпустить длинные волосы или напялить дурацкие брюки. Почему-то он пришел на остановку, хотя и не собирался никуда ехать. Автобуса долго не было, а когда он приехал, то оказался забит людьми. Он проводил автобус взглядом и пошел в торговый центр. Солнце светило слишком ярко, и трамваи громыхали слишком шумно, и детей было слишком много. Торговый центр был наполнен идиотами. Одни идиоты толпились у банкоматов, другие шарились в салонах связи. Он пожалел, что приперся сюда. Захотелось есть, и это желание обрадовало его. Он пошел на третий этаж — съесть что-нибудь, но ко всем киоскам была очередь. Столики были заняты тупыми девками и непонятными парнями, скорее всего тупыми козлами и хулиганами. Ни куска пиццы, ни бургера он так и не дождался. Стоять в очереди ему надоело, и он спустился в самый низ, в гипермаркет. Бродя по лабиринтам полок, он захотел купить что-то прикольное, но все было не то. Он взял банку колы и пошел на кассу. Все раздражало его. Толстая тетка перед ним вывалила у кассы целую гору пакетиков с кошачьим кормом, и ему нестерпимо захотелось устроить скандал. Той марки сигарет, которую он курил, не было, и он взял другую — и совсем не ту, какую хотел почему-то. Выбравшись на улицу, он опять попал в яркий, бойкий человеческий поток, и тут же свернул куда-то не туда, и оказался во дворах, в сонных дворах, а потом и вовсе на пустыре. Телефон все еще молчал. Хотя он и сам не знал, кто именно должен ему позвонить и зачем. Кола оказалась противно теплой. — Успокойся! — тихо проговорил он. — В любом случае тебе нужно успокоиться! Ты успокоишься и примешь правильное решение, и все станет хорошо! От телефонного звонка он вздрогнул и схватился за мобилу. Звонил Хомяк. Он ощутил резкий приступ разочарования, но поднес телефон к уху. — Бухаешь?!! — радостно закричал Хомяк. — Нет… — тихо ответил Диман. — Дома? Ты мне нужен! — Ну не далеко от дома, а че? — Я печку купил. Надо в машину ее погрузить, на дачу отвезти и там выгрузить, поможешь? Сидя в машине, Диман внимательно разглядывал своего стародавнего друга. Темные, коротко стриженные волосы и пухлые щечки, розовые, как ветчина. Невысокий, юркий, крепкий, в нем действительно было что-то от хомяка. Он знал его еще со школы, и всегда считал своим самым близким другом, и даже гордился, когда слышал от других — какая это проблема — найти хорошего, верного друга. Но сейчас… сейчас, глядя на него, он ощущал себя одиноким. Он хотел, но не мог раскрыть ему свою душу. Диман знал, что Хомяк не поймет его, так же как и отец не поймет его и не примет его, и отречется от него как от прокаженного. Это было жутко. Он весь осунулся и поблёк. — Да ёбти, заебали! Нарики ебучие, их гасить надо! Просто тупо гасить всех! — лихо выворачивая руль, орал, перекрикивая радио, Хомяк. Диман делал вид, что слушает. Делал вид, что ему не все равно. «Меня на день рождения пригласили. И я там познакомился с одним пацаном.» — Вовин брат. Знаешь же Вову? У него отец еще тренер по боксу был, щас правда старый стал, не тренирует. «Я пьяный был, и он мне сразу приглянулся. Сидел и плакал. И это было так… так… парень плачет!» — Вова сам ниче пацан, правильный, а этот, сука, Андрюша — нарик ебаный. Я еще у Вовы спрашиваю: «Он не пьет?». «Нет». И хули толку?!! Он же, сука, колется! «Мы пошли на день города. Все так легко получилось. Так просто с ним. Как будто всю жизнь знакомы!» — «Дай пятихатку!» Еще не наработал нихуя, дай ему пятихатку! Ну на, хуле! «Я сейчас понимаю, что уже с первого мгновения, как я его увидел, у меня пошли уже не те мысли!» — Раз отпросился, два отпросился! Заибал, вечно в проёбе! «И мне сон приснился — я его трахаю! Блядь! Никогда такого не было! Мне аж жутко стало; и дико от того, что приятно было, я кайфовал, я кончил. Блядь!» — Меня хозяин хаты дрюкает, а мне и сказать-то нечего, сроки горят, а там по плитке еще нихуя не готово! «Когда вижу его, не знаю, совсем мысли не те лезут. Чувства не те! Не должно так быть, но так есть! Глаза совсем не туда смотрят! На губы его, на волосы. Голос его слушаю. Прикоснуться к нему хочу и охуеваю от этого!» Диман посмотрел на тонкие, небольшие губы Хомяка. Они не вызывали у него никаких мыслей, никаких желаний, и это даже успокоило его немного. — А вчера ваще съеб посреди рабочего дня. Толик говорит, что он прямо там, на хате, у окна укололся, покурил и съебался! Прикинь?! Ну тварина! Я Вове честно сказал, у меня в багажнике бита, я его как встречу, я ему коленные чашечки разобью! Все, пиздос! «И он поцеловал меня. Поцеловал! Это было так приятно! Я даже не ожидал, что это может быть так приятно… с пацаном… может быть… ТАК!» — А Вова говорит, я его сам упиздошу, он всех уже заебал, наркалыга ебаная! Диман внимательно посмотрел на Хомяка: — А помнишь, у тебя, ты говорил, один раз гомик в бригаде был? — Помню! — тут же отозвался Хомяк. — И чё… как он? — Чё «как он»? Он с Бычком работал, они вдвоем крышу детского садика крыли рубероидом. Вернее, доделывали там кой-какие косячки. — А как стало известно, что он… ну, этот? — Диман чувствовал, что залезает совсем не в ту тему, и в любой момент может произойти неприятность. — Так он сам Бычку сказал! — И чё Бычёк? — Яб его тут же нах послал, конечно… — А Бычёк? — Не-е-е… Бычёк нормально, он же верующий, он ему Библию дал читать! Прикинь?!! Диман задумался: — И че дальше? Он работает у тебя? Как он вообще… в работе? — Ну Бычёк хвалил его, говорит, работящий, ну деревенский, хуле, деревня она вся работящая. А кончилось все тем, что его мусора приняли. — Как? За что? — За преступление Кости Сапрыкина — кошелек спиздил у бабки какой-то, и его закрыли, долбаёба! Облака расступились, и поток жаркого, золотого, солнечного света рухнул на землю. И пошел дождь. Дети радостно закричали и стали бегать под искрящимся дождем. Радуга просияла. Диман зашел в квартиру. Отец спал. Было душно. Он открыл окно, и две пушинки поднялись с пола и невесомо стали вальсировать посреди комнаты. И вдруг грянул ливень! Дети закричали еще пронзительнее и побежали со двора. Телефон зажужжал сообщением. Он взял его в руки, и тут же страшный гром расколол все мироздание от неба до земли. Светлый! Он вздрогнул и отложил телефон. Подошел к окну. Ливень барабанил по подоконнику, пенился в лужах, сгонял людей с улиц. Солнце сияло пронзительно. Черно-лиловая туча наваливалась с запада. Он поймал себя на мысли, что не может больше тянуть, и прочел сообщение. «Привет! Как дела?» Он бросил телефон на подушку, сел на кровать, лег, опять взял его в руки и опять перечитал сообщение. «Матроскину плохо стало. Сказали, объелся сухого корма и у него печень воспалилась. Мама сказала, что если лечение будет дорогим, то она не будет платить! Я не знаю! Я в шоке!» Диман молчал. Выключил телефон, подышал на темный экран и стал протирать его краем футболки. «Я знаю — тебе плевать на это. Какой-то кот… Но мне он дорог! И я… а мне даже не с кем поговорить об этом!» Диман молча рассматривал пол. Гул ливня вроде бы стал утихать. «Ты онлайн и читаешь эти сообщения, я вижу. Я знаю. Хочешь молчать — молчи. Даже не отвечай! Можешь даже и не читать! Мне просто нужно хоть с кем-то „поговорить“. Хоть даже и так! Так страшно! Так тоскливо на душе!» Порыв свежего ветра ворвался в комнату. «Глупо так все получилось! Но я хочу, чтоб ты знал! Я хотел тебя поцеловать! Это была не шутка! Не прикол! Я хотел. Я не гомик, ты не подумай, у меня секса уже год не было, никакого, ни с кем. А тебя я очень хотел поцеловать! Ты не такой, как все! Особенный!» Диман лег на спину и закрыл глаза. «Вот эти стихи тоже тебе. Про тебя. Про нас…» Довольно долго телефон молчал, и наконец пришло большое сообщение: "Ночь, утро, день ли, вечер — Всегда один. Хожу как тень. Я безысходностью помечен И для отчаяния мишень. Ветрами северными ночь Дорожки в парке подмела все. И как же трудно будет смочь Не думать о тебе мне вовсе. Ты смотришь сквозь меня беспечно, А если я тебя спрошу, Ты мне ответишь ли: “Конечно”? Но, видно, с этим поспешу... А может взять, поцеловать Тебя? Тебя! — и будь что будет. Хоть миг счастливым побывать — Миг до того, как ты осудишь…» Диман улыбнулся. Сердце сладко защемило в груди. «Ответь! Пожалуйста! Ты же прочитал! Пошли меня! Пошли нахер! Или скажи, что все хорошо! Когда мы увидимся?!!» Диман слушал свое дыхание, слушал стук сердца. «Пожалуйста!» Дождь кончился. «Ну пожалуйста!» Тучи укрыли солнце. «Ну ты же читаешь все это! Господи, ну не мучай ты меня! Ну скажи хоть слово!» Солнце на секунду выбилось из плена туч, но опять пропало, и, наверное, уже надолго. «А знаешь что?!! Это уже свинство! Читать и не отвечать на послания! Ненавижу тебя! Ты такой же, как и все они! Ничуть не лучше! Такая же тупая, бесчувственная свинья!» С дороги донесся дикий визг тормозов. — Ты дома? Я сейчас приду к тебе! — прошептал Диман и включил телефон, чтоб набрать и отправить это сообщение, но отправлять было некому, одинокий поэт уже успел удалить свою страничку.