Кто-то же должен делать облака!

Возбуждение горячей теплотой наполняло его сердце. Сердце разбухало, искрило, и теплые сладкие молнии расходились по ребрам, выкручивали суставы, тянули мышцы. Жажда наслаждения отключала все мысли, срывала запреты, уносила прочь. Он понял, что больше не может лежать, просто так лежать на кровати. Он встал и подошел к окну. Достал телефон и перечитал стих. Спрятал телефон в карман, прошелся по комнате, опять достал и опять перечитал. А потом еще раз. — Поцеловать, поцеловать, хочу тебя поцеловать! — тихо пропел он и улыбнулся. Как он мог быть несчастным? Как мог быть грустным, потерянным? Что это вообще значит — страдание? Страдают только глупые люди! Страданий нет на свете! Каждый сам выдумывает их для себя! Это же так просто! Стараясь не шуметь, он прошел в прихожую. Отец смотрел телевизор. Казалось, он вообще никогда не выключает его. Он напялил кроссовки и вырвался прочь из квартиры. Земля уже погрузилась в вечерний сумрак, а высокое небо было еще светлым. Некоторые облака казались холодными, синими, а другие, подсвеченные маревом заката, теплыми, оранжевыми. Сам закат догорал где-то за темной грядой домов. Несмотря на поздний вечер, народу было много. На площадке подростки гоняли в футбол. Дети бегали, взвизгивали. Один ребенок издавал жуткий рёв, но никто не обращал на него внимания. Несколько женщин с колясками стояло около лавочки. Девятиэтажка светлого уже спала. Машины во дворе заняли все места и тоже спали. В густой траве стояла низкая лавочка. На одной стороне сидела кошка и вылизывала оттопыренную заднюю лапу, на другую сторону сел Диман. Кошка отвлеклась, внимательно посмотрела на него и продолжила лизать лапу. Он позвонил, но его сбросили. Тут же он позвонил еще раз, но его снова сбросили. Он написал сообщение: «Прости, запара с отцом, не мог ответить сразу. Я у тебя во дворе. Выходи!» Сообщение благополучно ушло. Сердце замерло. Сидя на лавочке и вертя телефон в руках, он ощущал, что уже что-то случилось, что жизнь его уже пошла как-то по-особенному, по-другому, он еще не знал как и не знал, чем все это кончится, но кровь в венах была уже другая, и сам стук сердца изменился. Минут через пятнадцать из подъезда вышло светлое пятно. Белый гипс хорошо был виден в серых сумерках. Пятно пошло было по дороге мимо скамейки, но потом остановилось, передумало, подошло и село рядом. Они сидели молча, и ночь была поразительная. Кошка начала ластиться к светлому, видно знала и любила, а он охотно принялся ее гладить. — Муська беременная, уже живот большой… — тихо сказал он. — Хорошие стихи! — улыбнулся Диман. — Да пошел ты! — отрезал светлый. — Нет, правда. Немного… как по мне… многовато подросткового страдания, но очень душевно! — сладкие веселые молнии сверкали вокруг сердца, и Диман не удержался и улыбнулся. Светлый внимательно посмотрел на него: — Мог бы и соврать, — прошептал он. — Зачем? — искренне удивился Диман. — Все врут. — Но я не хочу тебе врать! Светлый замер, глядя прямо перед собой. В здоровой руке у него был пакет: — Меня мама в магазин отправила, пойдем в магазин? — Пойдем. Молча они шли по пустой темной дороге. На первом этаже кирпичной высотки сиял минимаркет. После темноты двора его свет резал глаза. Словно бы бесцельно, не понимая что и куда, бродили они между полок. — До этого одна кошка жила у нас в подъезде, молоденькая совсем, тоненькая. Диман внимательно следил за движениями его губ и за тем, как идеально, волосок к волоску, подстрижены его волосы. — Она все кричала, всё мяукала и мяукала. Не знаю, может у нее что-то болело, или есть она хотела, но у нее была еда, ей давали, и я постоянно ей что-то приносил. Диман дотронулся до бутылки пива в холодном зеленом стекле, она звенькнула, он сглотнул. — А потом бабка одна — с верхнего этажа — засунула ее в мешок, завязала его и выбросила кошку на помойку. Она, наверное, там так и задохнулась. А может быть, выбралась. — Это печально… — проговорил Диман, всё наблюдая за его глазами, все стараясь найти там какой-то изъян, но изъяна не было, они были чисты, без кровинки, без мути. — А сейчас в подвале опять целый выводок котов живет, — светлый достал список. — Несколько взрослых кошек и штук пять совсем крошечных котят. Пушистых таких, темных, а глаза голубые. Диман забрал у него список и принялся читать вслух: — Молоко, курица, яблоки, мюсли. Ты же говорил, у твоей мамы желудок. — У нее поджелудочная, — светлый забрал список. Потихоньку они нагрузили в тележку все по списку. Стоя на кассе и слушая мерное пиканье сканера, Диман ощущал, что между ними что-то есть сейчас, что-то происходит. Что сегодня они ближе друг к другу, чем вчера. И что это что-то значит, к чему-то ведет. Все движения светлого казались ему особенными, словно бы он что-то хотел сказать ему, о чем-то намекнуть. — Мелочь есть у тебя? — спросил светлый, не глядя на него. — Да было где-то! — Диман посмотрел на кассиршу, на светлого, покраснел и полез по карманам. Возвращались они тоже в молчании. Диман все ждал, что светлый поднимет некую особенную тему, но гадкий светлый молчал. — Я тебе хочу сказать, про озеро… про то, что было, — они уже подходили к дому, и Диман решил сам начать, раз светлый молчал. — Короче, не надо так больше. Светлый долго молчал, а потом все же спросил: — Как «так»? — Ну вот так, не надо. — А как надо? — Никак не надо! Просто… это глупая шутка была, я буду с тобой общаться, но только ты пообещай больше... — Это не шутка. — Короче, ты понял! Не приставай ко мне, ладно? Светлый посмотрел на Димана и сказал: — Нужен ты мне! — Ну и все! Темнота подъезда сгустилась в груди Димана и начала скапливаться в паху. Он словно бы опьянел. Все возбуждение его, до этого момента бурлящее в глубинах, стало выбиваться наружу. Светлый поставил пакет на пол, чтобы перевести дыхание. Диман взял его гипсовую руку и дотронулся до теплых, немного шершавых пальцев. — Вот так больно? — спросил он, сгибая и разгибая ему пальцы. — Нет, — тихо ответил светлый. — А так болит? — Диман начал двигать их вверх-вниз. — Нет… — еще тише прошептал светлый. Тишина подъезда тонула во мраке. — А вот так? — Диман наклонил голову и чмокнул его в губы. Возбуждение заискрилось, сердце дрогнуло. Тихий голос светлого, его напуганная покорность совсем опьянили Димана. Чувствуя, какой эффект производят на светлого его прикосновения, он захотел поприкалываться, поиздеваться над ним. Он опять потянулся к нему, чтобы чмокнуть в губы, но светлый отступил и уперся спиной в стену. — Тебе же нравится, чё ты? Ты же стихи писал? — Диман все пытался поднырнуть под него и уловить губы, но светлый прижимал подбородок к груди и не давался. — Да не буду я! — дрожащим голосом шептал он. — Будешь! — усмехнулся Диман. Он и сам не понимал, что творит. Потоки веселости бушевали в нем, искрились, взрывались. Левой рукой Диман схватил его за волосы и поднял голову. «Если бы хотел вырваться, уже бы вырвался! Значит — не хочет!» — хохотала мысль в сияющем мозгу. Светлый все крутил головой, и Диман второй рукой поймал его подбородок и, зафиксировав лицо на одном месте, впился в сжатые губы. Какая-то запоздалая тревожная мысль хотела ворваться в мозг, но светопреставление, уже бушевавшее в нем, все заглушило. Усмехаясь, Диман зажал ему нос, светлый покраснел, не выдержал, дрогнул, открыл рот, и Диман тут же въехал в него, стукнувшись зубами о зубы. — Наглая сука! — проговорил светлый Диману прямо в рот. — Напишешь об этом стихотворение? — сбив дыхание, шептал Диман. — Тебе? Да не в жизнь! Они возились, тяжело дыша. Палец правой руки, которой Диман держал его за подбородок, соскользнул и оказался у светлого во рту. Диман усмехнулся и углубил его до предела. Светлый замер и во все глаза посмотрел на Димана. Взгляды их встретились. И только сейчас Диман почувствовал, что его вставший, пульсирующий кровью член цепко зажат в кулаке светлого. Не успел он ничего сообразить, как что-то изменилось и в воздухе, и в сердце. Диман чувствовал, что теперь уже он сам прижат к стене, и светлый, постанывая, извивается, вжимается в него и сам его целует. — Саш… — опешил Диман. — Ты чего? — Заткнись! Как же ты мне надоел!!! И светлый стал оседать вниз, сползать по Диману на пол. Шорты съехали до колен и упали на кроссовки. Сердце Димана остановилось. — Саш! Это не смешно нихуя, завязывай! В следующий миг он всем своим существом ощутил, как член утонул в чем-то горячем, жгуче-горячем, влажном и бездонном. — Дебил ты совсем… — проговорили его онемевшие губы. Правая рука метнулась, схватила густые волосы и сжала их в кулак. Выламывая все кости, волна беспощадного наслаждения рванулась от паха вверх и ударила в голову. — Бля-я-я-я… м-м-м-м… — простонал он и тут же свободной рукой сам себе зажал рот. Краем сознания он понимал, что это нужно остановить, но также он знал, что у него на это нет никаких сил. Плотина рухнула, и умопомрачительный поток подхватил его и стремглав понес прочь. Все чувствуя, как прохладная ладонь светлого гуляет по его бедру, он с ужасом ощутил, что сейчас земля треснет, и он ухнет в бездну. И он захотел отстранить светлого от себя, выйти из него, чтобы вздохнуть воздуха и прийти в себя, и подготовиться к обрушению и смерти, но ничего не вышло. — Сейчас! Сейчас! — простонал он, но светлый с силой вжался лицом ему в пах. Это было беспощадно, даже жестоко. Мучительно! Диман был не в состоянии сам себе зажать рот и издал жалобный стон вперемешку с матерками. Глаза его ослепли, и на пару мгновений ему показалось, что тьма подъезда внутри его глаз — это его собственная слепота. Он задохнулся, ноги отказали, и он медленно, по стеночке, сполз на пол. Подъезд утопал во тьме, и это было хорошо. Диман сидел на корточках у стены. Светлый дышал ртом, закрыв глаза, когда в очередной раз у него зазвонил телефон. — Меня мама потеряла. Надо продукты домой отнести, — сказал он, нашаривая в темноте пакет. Светлого долго не было, и Диман уже решил, что он и не появится. Нехорошие мысли все хотели добраться до души, но она была окружена таким количеством наслаждения, что ее уже ничто не могло потревожить. Но вот дверь открылась, и полоска света выскользнула в подъезд. — Я сказала! Ты меня слышишь?!! Ты меня понял?!! — раздался женский голос. Светлый был потерянный и взъерошенный. Глупо улыбаясь, он сказал: — Меня из дома выгнали! Диман внимательно осмотрел его снизу доверху, дотронулся до локтя и сказал: — Пошли тогда ко мне. Всю дорогу они молчали. Диман держал руки в карманах, светлый покорно шел за ним. Диману показалось, что теперь они стали дальше друг от друга, что он совсем не знает светлого, и это было как-то грустно. Неизвестно куда завели бы его эти мысли, но вскоре они пришли, и Диман стал открывать дверь. — А кто у тебя дома? — тихо спросил светлый. — Отец… — Отец?!! Но в коридоре их никто не встречал. Они разулись и тихо прошли в димановскую комнату. Отец все также смотрел телевизор. Диман включил свет, но тут же выключил. Задвинул задвижку на двери, но она была настолько хлипкой, что могла открыться и сама по себе. Стоя посередине комнаты, в темноте, светлый полез к Диману, обнял его, начал целовать. Диман почти не отвечал, он был в каком-то ступоре. — От тебя пахнет, сходи в душ, — прошептал светлый. Диман сбросил свою одежду в кучу на полу и пошел в душ. Светлый вздохнул и принялся поднимать одежду и развешивать ее как надо. В душе Диман совсем замер. Он словно бы забыл как мыться. Нужно ли мочить голову и можно ли мыться мылом, или нужно использовать шампунь. Когда он выходил, то встретился с отцом. — Фильм хороший идет на шестьдесят восьмом, включи, посмотри. Диман даже приблизительно не понимал, о чем это он. Зайдя в свою комнату, он - обнаженный, влажный - разлегся на кровати. Бесшумно к нему подсел светлый, лег рядом, растянулся, прижался. Диман все чувствовал его голое, гладкое тело. И ноги, и руки его были почти без волос, Диман ничего не ощущал. «Бреет он их, что ли?» — скользнула мысль. С поцелуями светлый опустился ниже, начал гладить бедра, взял его за хозяйство. В этот раз все получилось лучше, чем в первый. Наслаждение подходило медленно, позволяя насладиться собою. Не спеша, тихо подымаясь с самых низин и до самого верха. Это была уже не вспышка, не взрыв, а летний дождь, который, плавно усиливаясь, переходил в могучий долгий ливень. Диман так увлекся процессом, что совсем позабыл, что в квартире они не одни, и стон вырвался, и прошел сквозь все стены. Когда все закончилось, светлый не отстранился и продолжил работать головой. Член опал и сжался, но это его нисколько не смущало. Ощущая усталость, Диман признался: — У меня не встанет сейчас. Блин. Честно. Я сейчас уже ничего не смогу. Правда. Прости. Но светлый словно бы не слушал его. Повозившись с вялым членом еще какое-то время, светлый наконец-то затих и остановился. Подполз к димановой голове и, привстав на локте, стал пристально изучать его лицо, что-то неслышно шепча и дотрагиваясь до него кончиками пальцев. Потом он лег на него, положив голову на плечо, обнял и затих. Диман проснулся ночью от страшного стояка. Крепкого и беспощадного, почти болезненного. Он плохо соображал, да и, наверное, вообще ничего не соображал. Одно только было ясно — умопомрачительно близко лежит обнаженное тело. С колотящимся сердцем он перевернулся на бок и прижался к нему, светлый мирно посапывал на боку. Сердце стучало все быстрее и быстрее, и первое время он просто жарко дышал светлому в плечо. Засунул пальцы ему между ягодиц, надавил, достал руку, плюнул на палец и начал потихоньку ввинчивать его. Светлый вздохнул и начал просыпаться. Диман слегка укусил его за плечо, зажал член в кулак и упер головку в очко. Оно было крохотное и, казалось, ничего не могло впустить в себя. Светлый молчал, не двигался, но по дыханию его Диман понял, что он проснулся. Подавшись всем телом, он стал впихивать в него головку. Светлый, все так же молча, до боли сжал его правую кисть, Диман даже не ожидал, что он настолько силен. Член уперся, и каким бы каменным не был стояк, согнулся и все никак не мог проникнуть внутрь. Это было больно. Еще раз смазав слюной и головку, и дырку, которая больше напоминала точку, Диман принялся впихивать член по новой. Не выдержав, он сильнее обычного двинул тазом, светлый зашипел и уперся ему в бедро, не пуская его дальше. Диман в нетерпении убрал его руку, уперся головкой в очко, несмотря ни на что стараясь проникнуть хоть на сколько-нибудь внутрь. — Расслабь! Расслабь! — громко шептал Диман. — Да я не… Но тут инстинкт сжал Диманову руку вокруг члена светлого, и Диман принялся уверенно надрачивать ему. Член тут же встал, светлый задышал, и вскоре «точка» ослабла, размякла, и Диман смог ввести головку. Светлый задохнулся и попытался податься вперед, но Диман схватил его за таз и прижал к себе. — Подожди! Подожди! Дай мне… — запыхавшись, ныл светлый. Но Диман уже не слушал его. Еще раз смочив слюной головку, он ввел ее и стал впихиваться все глубже и глубже, но светлый так настойчиво упирался рукой ему в живот, что он не зашел даже и на половину длины. Хотя и этого было достаточно, по крайней мере на этот раз. Мерно двигая тазом, лапая его, кусая его плечо, дыша ему в волосы, держа его за горло, Диман дошел до самого края и рухнул вверх, к Солнцу. Инстинктивно в самый последний миг он захотел въехать до самого конца, до предела, и двинул тазом сильнее обычного. Светлый бесстыже вскрикнул, вывернулся и лягнул его. Но Диман в эти мгновения был беззащитен, и все обрызгивал его ягодицы и простынь, и свою руку. Когда сердце его улеглось, он понял, что светлый все просит о чем-то. — Дим, включи свет, а?!! — Зачем? — с закрытыми глазами спросил Диман. — Ну включи! — Ну встань да включи! — Да я не знаю где! — Да че тут знать-то?!! Диман зашипел, встал, и свет больно резанул по глазам. — Посмотри! Посмотри, что там! Диман нехотя раскрыл глаза. Светлый стоял перед ним спиной, все выворачивал за спину голову и раздвигал ягодицы. Он долго смотрел на покрасневшее очко, которое из еле заметной точки превратилось в аккуратную жарко-красную дырочку. — Посмотри, все хорошо? Что там? Крови нет? — Да нет там ничего! — Как нет? Я же чувствую! Когда сжимаю, словно бы порвано, и что-то течет! — Течет немножко, но это мое, а не твое. И ничего там не порвано. — Но я же чувствую! — Поверь мне! — хохотнул Диман. — Если бы там было порвано, ты бы не так говорил. — Точно нет?!! — Да точно, точно! Иди сюда! Светлый потушил свет и лег рядом. Диман навалился на него, стал целовать и шептать: — Все хорошо, хорошо, хорошо! Хотя он и сам толком не знал — о чем это он. Но за окнами уже расцветали серые тени сумерек, и он засыпал, и ничего уже не имело значения. Они проснулись вместе, враз. Диман внимательно, пристально смотрел на него, словно бы силясь что-то понять, а светлый улыбнулся, обнял его и полез целоваться. Здоровой рукой нащупал димановский стояк. — У тебя каждое утро стоит? — с нежной улыбкой спросил светлый. Серый, теплый, невыспавшийся день бесшумно вливался в комнату. — Н… да… — Хочешь сниму? — во весь рот улыбнулся светлый. Диман внимательно разглядывал его. Густые золотые волосы, немного растрепанные после сна, круглые, большие, блестящие голубые глаза. — Хочу, — ответил он честно. Светлый просиял полным ртом белых зубов и начал сползать по нему все ниже и ниже. Диман судорожно вздохнул и взял его за волосы. Впрочем, это не было так же кайфово, как и вчера. Наверное, организм еще не проснулся, и поэтому просто «чихнул» в ответ на взорвавшуюся яркую вспышку оргазма. Хотя светлый старался изо всех сил: работал и руками, и головой, извивался, сопел; и все поднимал глаза на Димана, и быстро двигал своим кулаком, ублажая себя. Диман кончил, но светлый не выпускал изо рта член, пока не кончил сам. Получив заряд оргазма, Диман моментально проснулся, встал и подошел к окну. Светлый, улыбаясь с закрытыми глазами, стараясь просмаковать удовольствие до последней искорки, вытер губы пальцами и обсосал их. — Блин! — вскрикнул он. — Восемнадцать пропущенных от мамы! Я попал! — он рухнул на пол, ойкнул и принялся одеваться. — Может, кофе? — глупо спросил Диман. — Ой, нет! Спасибо конечно, но мне сейчас не до кофе! Светлый прыгал, вползая в джинсы, нацепил футболку и подошел к двери. Диман открыл дверь, и они тихо вышли в коридор. Стараясь не шуметь, светлый обулся и вышел в подъезд. Диман хотел что-то сделать, хоть как-то попрощаться, но сверху стала спускаться бабка с собакой, и он совсем растерялся. — Позвони мне! — сказал Диман, когда светлый уже спускался. — Нет, ты мне! Успело донестись, и подъездная дверь бухнула. Диман поздоровался с бабкой и закрыл дверь. — Ты какого хуя творишь, а? Диман посмотрел на отца словно бы видел его впервые. Вся квартира была заполнена чем-то легким, веселым, стройным, нежным, приятным, и мозг отказывался воспринимать морщинистое, болезненно-желчное лицо отца. — Ты совсем уже ебанулся?!! Сначала Диман не понимал, о чем это он. Но сердце скрутилось в груди, и он вспомнил ночь. Целую ночь, наполненную стонами, тихими — которые он успел заглушить, и громкими — которые заглушить он уже не мог, потому что не контролировал себя, не хотел, не понимал, не имел сил. И все это вошканье, и скрип кровати, и все эти стены, когда слышно даже, как сосед этажом выше опускает стульчак на унитаз. Все это было, вся квартира сияла этим, и отец… И вот он… Отец был как какой-то ледяной тролль, который нечаянно попал с вечной мерзлоты гор в сияющий весенний лес. — Ты, бля, извращенец поганый! И Диман ушел. Просто убежал от этой проблемы. Он вышел на улицу, и молочно-облачное, тихое, теплое утро обняло его и поцеловало. Все было просто и весело. И очень приятно. Диман глубоко, монументально вздохнул, улыбнулся и пошел куда-то вперед. На встречу новому дню.