Кто-то же должен делать облака!

Бахилы с кроссовок все никак не слазили. Пальцы были как неродные, руки слушались плохо, и Диман все никак не мог зацепить краешек синего пластика, снять его и швырнуть в мусорку. Холл больницы был пустым, гулким и темным. Старое, но отремонтированное здание выглядело внушительно. Широченная лестница, панорамное окно в несколько этажей, за которым стояли притихшие тополя и хмурые облака. Кафель и фикусы в деревянных кадках. Диман не знал, как выглядят фикусы, но почему-то он был уверен, что это именно они. Фикусы в кадках. Вчера он в больницу так и не попал. Пошел, сделал так, как и требовала соседка, но дойдя до здания больницы, он встал как вкопанный. Уже стемнело, и вдобавок ко всему пошел колючий, холодный дождь. Он вышел с остановки и замер в больничных воротах. Недовольно бибикнув на него, проехала скорая. Рядом с остановкой была пекарня. Ярко освещенная, она дарила теплый аромат вкусной сдобы, нежной, белой, сладкой. В пекарню стояла очередь. Диман сел на троллейбус и поехал домой. Ему захотелось позвонить светлому, услышать его голос, просто слушать его голос — и чтоб слезы капали. Дурацкие, уставшие слезы. Но светлый трубку так и не взял. И вот на утро он сделал вторую попытку. Отец лежал в реанимации, весь в проводах и трубках. И… Нет. К отцу его не пустили. К нему вышел доктор. Здоровенный кавказец, больше похожий на борца или мясника. Чистым, совсем без акцента, каким-то даже слабоватым, скучающим голосом, не очень подходящим для такой массивной фигуры, доктор выдавал потоком информацию об отце. Сильное отравление. Пошло осложнение на печень… и что-то почки… и что-то еще… селезенка удалена уже давно… опухоль — Он в сознании? — услышал Диман свой голос. Доктор кивнул, мол в сознании, да что толку? И вот он уже несколько минут сидел в холле под «навернофикусом» и не мог снять эти проклятые бахилы. В конце концов он разорвал их и вырвался прочь сквозь тяжеленные двери. Прошел вперед и сел на лавочке, на просторном пятаке перед входом в больницу. — Мне нужно готовиться к жизни в одиночку… — прошептал он, закуривая сигарету. — Где квитанции в жэу и показания счетчиков… и… Блядь! — основанием ладони он надавил на лоб, почесал его и сморщился. — Саша! Ну где ты??? Пожалуйста! Почему-то казалось, что когда светлый придет, то все сразу станет хорошо. И светлый появился. Быстрым шагом он шел прямо к нему и уселся рядом на лавку. — Дим, ну как там? Диман молчал. — Дим, ну мне жутко, ну скажи? Что с ним случилось-то? Где он сейчас? — В реанимации… — тихо проговорил Диман и закурил опять. — Какой ужас! Это тебе сейчас сказали? И что с ним? Он же поправится? И Диман вдруг сказал. — Я не знаю. Саш… я хочу, чтобы он умер. Светлый опешил, приоткрыв рот, и Диман увидел, что губы его стали бесцветны. — Дима! Что ты! Но так же нельзя! — А зачем ему жить? — Диман глядел прямо перед собой. — Для чего? Даже если он и придет в себя, он все равно будет больной. Он все равно умирает. Он гниет, и ему уже ничем не поможешь! Ну оттянешь ты его смерть на месяц, ну а толку-то? Я хочу, чтобы он умер. Чтобы все это закончилось. Чтобы он не мучил ни себя, ни меня. — Дима! Ты замолчи! Слышишь?!! Замолчи! Это страшные слова, я не хочу их слышать. — Я знаю, что это все жесть. Знаю, что он мой отец, но я… я заглядываю в свою душу и вижу там только это… только эта мысль, только это желание! — Диман пристально посмотрел на него. На его челку, нос, губы, шею. — Ты меня ненавидишь, считаешь уродом? Психом больным? — Нет! — словно бы испугавшись, вздрогнул светлый, смотря себе под ноги. — Ты устал и запутался. Ты в шоке… Но я буду с тобой. Помогу, чем смогу. — Спасибо, — грустно улыбнулся Диман. Они сидели в прохладной тишине наступающей осени. Тучи были низкие, синие, совсем осенние или даже зимние, от одного взгляда на них веело холодом по спине. Светлый сидел молча, словно бы пришибленный, потерявшийся. У своих ног он увидел пчелу. Из-за холода пчела была сонной, словно бы пьяной. Кое-как переставляя свои лапки, она барахталась по розовой тротуарной плитке. Светлый протянул палец, подсадил ее на ладонь и подбросил. Но пчела не полетела и просто упала на землю. — Один раз, это была весна. Да, весна, а холод такой собачий, как осенью. И я увидел в цветке календулы, они такие… такие оранжевые… и прямо в этом цветке, прямо в нем, как в колыбельке, лежала мертвая пчела. Мертвая пчела в цветке… — задумчиво проговорил он. — Это так… так необычно, — он посмотрел на Димана. — Да? Диман молчал. Он все смотрел на него, смотрел — и не мог отвести взгляд. Он был весь такой мягкий и светлый, и золотистые волосы светились теплом, и этот его голос, который был знаком ему уже тысячу лет. Диман взял его за руку, просунул свои пальцы сквозь его и прижал его ладонь к своей. — Я хочу, — начал Диман и как-то болезненно сглотнул, кажется, у него начинало болеть горло, — чтобы мы жили вместе. Вместе. Ты и я. У меня на квартире. Чтобы с этого самого момента мы бы не расставались, и ты бы не уходил. Какая-то мысль шепнула ему, что лучше разомкнуть руки, и хоть народу никого не было сейчас на пятачке, но все же. Но Диман не мог отпустить его. Не мог перестать чувствовать эту руку, полную тепла и жизни. И если бы сейчас подошла к нему толпа и сказала: «Отпусти руку — или мы тебе разобьем голову битой», то Диман со спокойной душой ответил бы: «Разбивайте, но я его не отпущу!» — А что мы маме скажем? — тихо спросил светлый и в задумчивости поджал губы. — Я не знаю. Придумай что-нибудь. — Я думаю, и ничего не придумывается. Из больничных дверей вышел мужик с ногой в гипсе и закурил сигарету. — Пойдем! — усмехнулся светлый. — Она все равно только вечером придет, до вечера что-нибудь придумаем! Вышагивая вслед за светлым, Диман поймал себя на мысли, что его всего захватили какие-то странные чувства. Ему поначалу казалось, что это просто погода изменилась, но потом он понял, что это все внутри него. Это было так странно. Все изменилось так быстро. Тяжелая больничная мысль об отце отошла куда-то в сторону. Она была как туча на горизонте, темная и немая, большая, но безобидная. Она просто тяжелела на краю вселенной, и если не смотреть на нее, то она тут же и забывалась. И сейчас в нем был только покой. Во всем теле плыл по венам теплый светлый покой. А больше ему ничего не было нужно. По дороге домой они зашли в магазин. Диман тут же вытащил большую заиндевевшую цветастую коробку с пиццей. — Зачем? — изумился светлый и вырвал коробку. — Я жрать хочу! — Но не это же! Такую пиццу только дураки едят! Нормальные люди сами себе готовят! — И ты приготовишь? — прищурился на него Диман. — Конечно! Чего тут такого?!! И светлый принялся набирать в корзину продукты. Когда они вышли на улицу, погода уже изменилась. Солнце разогнало все тучи. Стало жарко. В до слез сияющей небесной синеве висел белый глаз почти полной луны. Половина прохожих была в куртках, а вторая половина — в майках и шортах. И пока они дошли до диманова дома, то оба вспотели. На кухне светлый принялся хозяйничать. Он раскатал тесто, купленное в пекарне, заставил Димана вымыть противень, вскрыл банку с ананасами, порезал колбасу, начал взбивать соус. Диман смотрел на него неотрывно. Движения светлого были легкие, плавные, ничего лишнего. Нежные для мужчины, но и не женственные. Какие-то особенные. Наверное, только он один и был способен на такое. — Ну вот! — довольный собой, светлый отправил пиццу в пышущую жаром печь. — Скоро будет готово! Диман молча внимательно изучал его лицо, теплое и светлое, было видно, что он любит готовить. — Долго еще? — Диман сглотнул голодную слюну. — Будем смотреть по готовности. А пока… — светлый взял его за руку. — Пойдем, я тебе кое-че покажу. Солнце уж припекало вовсю, и в квартире стало жарко. Диман открыл дверь на лоджию, и тут же к нему подошел светлый с картами. Стола не было, и они сели прямо на пол. — Я не умею играть в карты! — сразу признался Диман. — Да ладно тебе! В дурачка! — светлый неумело тасовал колоду. — Я вообще ни во что не умею! — Просто карты! В дурака! В дурака все умеют! — и светлый стал метать карты. Пол был деревянный. Старые доски с облупившейся коричневой краской. Недавно вымытые, теплые и сухие. Светлый сидел, сложив ноги по-турецки, в одних коротких белых шортах, спиной к балкону. И Диман все смотрел на его сочный бронзовый загар, на плечи, на густые волосы, которые выгорели на солнце и были похожи больше на сухую солому, на яркие голубые глаза. Чистые и прозрачные, веселящиеся детским счастьем. — Играем на желание! — объявил светлый, когда они взяли карты в руки. — Ага! Щас! Диман хотел положить карты на пол, но светлый схватил его руку. — Нет! Стой! Ты слушай! Если ты выиграешь — я сделаю тебе минет. «А если я проиграю — то я тебе?» — торкнулась мысль в сердце, но Диман так и не успел отреагировать, как светлый продолжал: — А если я выиграю — ты меня в рот трахнешь. — Я сдаюсь! — Диман бросил карты на залитые солнечным светом доски. — Нет! Так нечестно! — светлый схватил карты и, стараясь не смотреть на них, стал всовывать ему обратно в руки. — Давай! Все! Играем! Иначе — никакой пиццы! — Зараза! — Диман стал раскладывать карты в руках. — Так! Козырь — буби. У тебя че? — У меня нету. — Нет! Честно! Че у тебя из бубей? — У меня ваще красных нет! — и Диман показал ему одни трефы и пики. — Блин! А у меня десятка бубей. Значит — хожу я! — он в возбуждении облизал губы, и Диман все смотрел, как его глаза бегают по картам, а потом перед ним легли два валета. — Беру! — вздохнул Диман. — Бейся! — Да нету! Светлый отогнул рукой его карты, заглянул в них и начал грызть ноготь мизинца: — Хм… и вправду нету. Ладно! Я беру из колоды, а ты забирай. Следующие две карты Диман тоже забрал. — Ты совсем не играешь! — захныкал светлый. — Но мне нечем бить! Как ты тасовал-то так??? — Нормально… вроде… — Угу! «Вроде»! На этот раз Диман уверенно отбил три семерки, и все бы было хорошо, но светлый подкинул четвертую козырную, и Диман опять все сгреб. — Совсем у тебя козырей нету? — сочувственно спросил светлый. Диман молча помотал головой. Еще через пару атак у Димана собралась такая кипа карт, что ее невозможно было разложить в руках. Один раз ему все же удалось отбиться, и он сам пошел в атаку, но к тому времени колода уже растаяла, и на руках у светлого остались только козыри. — Вот так тебе! И вот так! И вот так! — от возбуждения светлый даже привстал, швыряя карты об пол. — А вот это тебе на один погон! — он шлепнул бубнового короля ему на левое плечо. — А вот это тебе на второй! — добавил пикового короля на левое. — А это — вот! — он послюнявил рубашку бубнового туза и прилепил карту ему на лоб. Диман молчал. Светлый кинулся на него, прижался своим горячим, почти голым телом, жадно, слюняво впился в губы и завалил на спину. — Я победил! Победил! Тебя! Я! — бесстыже шептал он. — Я победил… и я хочу… — светлый отстранился от него и сказал, — вставай, одевай джинсы. — Может наоборот — снять? — не понял Диман. — Одевай! Диман снял трусы и надел джинсы. — Теперь садись в кресло! Диман повиновался. Возбуждение словно шампанское искрилось в его венах. — Да! Да, да! Вот так! Вот именно так! — светлый на корточках подполз к нему и погладил бедра. — Че — так? — не понял Диман, дыхание у него подрагивало. — Ты сел! Именно так! Широко раздвинув ноги. Властно, по-мужски! — Я не знаю, я не обратил внимания! — пожал плечами Диман и стал расстегивать ширинку. — Стоп! Не лезь! — светлый шлепнул его по рукам. — Я сам! Тонкими подвижными пальцами (почему-то в тот момент они показались Диману сделанными из пластилина), он раскрыл ширинку и стал извлекать член. — Может, я сниму штаны? — Нет! Я так хочу! Через ширинку! Диман не нашелся что ответить. Светлый явно наслаждался членом, и Диман никак не мог насмотреться на такое зрелище. Он ласкал его и целовал. Вылизывал снизу доверху. Терся об него лицом. Принимал полностью, до конца, держал покуда хватало дыхания, выпускал вместе с тягучей слюной и ахом наслаждения и проглатывал опять. — Блядь, Саш, это просто… блядь… это просто! Ох! — тяжело дыша, постанывал Диман, с силой сжимая его волосы. — И волосы… твои волосы! Я все смотрю на них! Они офигенны! Офигенно прикольные! — он все зарывал свою пятерню в его шевелюре и все притягивал его голову поближе. — И я все смотрю на них… и не могу, не могу. Не могу! Я не могу же! — Нравится? — сглотнув слюну, улыбнулся светлый. — Не отвлекайся! — выдохнул Диман, притягивая его к себе. Последнее, на что упал его взгляд перед тем, как рухнул мир — была люстра. И эта же люстра была первым предметом во вселенной, центром Большого Взрыва, от которого вселенная и произошла, возникнув сразу же после уничтожения. Запахло чем-то горелым. — Горит… — Диман повел носом. — Пицца!!! Они бросились на кухню, полезли в духовку. Но пицца оказалась жива, они успели почти вовремя. — Вот. А теперь она должна полежать, отдохнуть… — светлый накрыл пиццу полотенцем. — Какой отдохнуть??? — взорвался Диман, проглотив голодную слюну. — Я жрать хочу! Давай режь! Пицца оказалась на удивление вкусной. И само тесто, и начинка, все было сочное и ароматное. — Ну как? — спросил светлый, подняв голову и погружая в рот кусок пиццы — словно шпагоглотатель, засовывавший в рот саблю. — Класс! Сочно! — усердно жуя, ответил Диман, потянувшись за вторым куском. — Но это так… фигня. На скорую руку. А вообще я больше кондитерку люблю делать. — Кого? — Кондитерку. Печенье, торты. У меня целая тетрадка с рецептами. Кексы там всякие. — Кексы, — проговорил Диман. В солнечном свете лицо светлого сияло особенным счастьем. — Ты мой кекс! — Я сейчас лопну! — светлый похлопал себя по животу, встал, повис на плечах Димана, потом прошел в комнату и плюхнулся на диван. Диман доел кусок, пошел за светлым в комнату и, сев на пол, стал раскладывать пасьянс. Какое-то время они сидели в тишине. Золотой солнечный свет высвечивал пыль на книгах и цветах. Светлый лежал на спине и задумчиво водил кончиками пальцев по животу. — Дим! — позвал он. — Дима! Дим! — М? — отозвался Диман, не отвлекаясь от карт. — Дима! Иди сюда, а?! Подойди, пожалуйста. — М? — Диман удостоил его взглядом. Зажав зубами указательный палец, светлый смерил Димана сверкающим взглядом. — Ну подойди! — и протянул к Диману руку. Диман на четвереньках подполз к нему и, стоя на коленях на полу, навис над ним, обнял его и посмотрел в упор. Светлый зажмурился и потерся кончиком носа о его нос. — Дим! — прошептал он. — Дим, я хочу, чтобы ты меня связал. Диман приподнял брови, отстранился и посмотрел на него. — Я хочу, чтобы ты меня связал так, чтобы я не мог двигаться… Мысли так понеслись в его голове, что он забегал глазами, обдумывая это предложение. Резко встал и облизал в миг спекшиеся губы. — Раздевайся! — глухо проговорил он, кашлянул и пошел в кладовку. Отыскав клубок мягкой белой бельевой веревки и ножницы, он вернулся в комнату. Светлый встал и, не спеша стянув с себя шорты и трусы, аккуратно положил их на стул. Потом стоял смущенно улыбаясь, ссутулившись и не зная, куда девать свои руки. — Ложись на спину! Когда светлый лег, Диман, чувствуя дрожь в руках, принялся связывать его. Он начал с ног у самых ступней. Потом стянул колени. Подумав немного и понимая, что веревки еще много, примотал друг к другу и лодыжки. Потом перевернул светлого на живот, завел ему руки за спину и согнул их в локтях. Запястье правой руки он привязал к локтю левой, а запястье левой — к локтю правой. Оставшуюся веревку он просто обмотал вокруг него. Вышло совсем немного у самых плеч. Потом он завалил светлого на спину и отступил назад, осматривая свое творение. — Дим! — от возбуждения тяжело дыша и кусая губы, начал светлый. — А теперь приласкай меня. — Диман молча сходил за стулом, поставил его напротив светлого и сел лицом к спинке. — Дима! Ну пожалуйста! — светлый весь извивался в ломке желания. — Приласкай меня. Потрогай меня! Возьми! Прикоснись! Диман молча грыз нижнюю губу. — Зачем? — наконец-то отозвался он. — Ну как зачем? Я очень хочу, Дим! — Зачем тебя ласкать? Ты же связан! Связанного человека ласкать уже не нужно! — Нет, Дима, нет! — захныкал светлый. — Связанный человек очень нуждается в ласках! Именно связанный и нуждается! Пожалуйста! Диман встал со стула, стул упал, но Диман не обратил на это внимания, он шагнул к светлому и сел на диван. Что делать со связанным человеком, он не знал. Такое было с ним впервые. — Разве я не возбуждаю тебя? — извиваясь перед ним, дышал светлый. — Я такой молодой, красивый, совсем весь голенький, связанный, беззащитный, разве нет? — Да есть немного! — проговорил Диман. Он положил ладонь на его плоский, впалый живот, провел пальцами по ребрам. Спустил руку ниже и взял за яйца. — Трахни меня! — светлый стонал от этих прикосновений. — Трахни! — Что? Ты же не любишь! — искренне удивился Диман. — А сейчас хочу! Что-то вспыхнуло в Димане. Он сорвал с себя джинсы, запинал их в угол, схватил светлого за волосы и вставил ему член в рот. Светлый принялся усердно двигать головой. Член тут же поднялся, Диман грубо перевернул светлого на живот и приподнял задницу. — Знаешь, чего я хочу??? Я хочу… хочу сказать тебе! Чтобы ты знал! — он плюнул на пальцы, смазал головку и стал впихиваться в светлого. Светлый задохнулся, широко открыв рот и кусая подушку. — Я хочу сделать тебе больно! — Диман так оттянул кожу у него на боках, что светлый взвизгнул. — Хочу! Хочу! Я хочу! — Диман все углублялся в него. — Но за что же? За что?!! — выл светлый. — За то, что ты есть! За то, что ты такой! За то, что ты… ты это ты… это ты! Ты такой! — Дима! — вскрикнул светлый. Диман замер кончая, а светлый продолжал насаживаться сам; и делал это, пока член Димана совсем не опал и не выскользнул наружу. Диман перевернул его на спину. — За что ты так хочешь… за что? Диман посмотрел на его мокрое от слез лицо. — Я хочу… — руки Димана словно бы втирали в его тело некую мазь, они все блуждали по животу, по веревкам, по плечам, брали его за горло. — Потому… потому что ты сделал мне больно! — Когда же? Когда? Когда?!! — выгибался и ныл светлый, член у него стоял и сочился прозрачной, липкой смазкой. — Как только я тебя увидел! Увидел тебя! Твои волосы! Твой гипс этот! Тогда сразу мое сердце стало биться по-другому! Все во мне стало другое! И ты зашел в меня и не выходишь! — Я??? Разве я??? Разве правда??? О, Димочка, разве это правда??? Диман так сжал его коленные чашечки, словно бы хотел оторвать их. — Больно!!! — взвизгнул светлый. — Это очень больно, Димочка! Не надо так! Диман все смотрел на его пульсирующий член. — Ты душишь мое сердце в каком-то вакууме, в каком-то невероятном вакууме! И это страшно, и это сладко… и я не знаю! — он с силой скрутил ему правый сосок. — Пощади меня! — выл светлый в приступе смеха, плача, боли и удовольствия. — Люби меня! Я тебя умоляю! Люби меня! — Я хочу отдать тебе боль моего сердца, которую ты же туда и вложил! Ты вложил! Она появилась там из-за тебя! И я хочу отдать тебе ее! Хочу сделать тебе так же! Только и всего! — Разве я когда-нибудь сделал тебе больно? — светлый смотрел на него во все заплаканные глаза. — Ну разве хоть раз сделал??? Разве я плохо тебя ласкал? Скажи мне!!! Разве плохо??? Разве тебе не нравилось??? — Где я? Где старый я? Что ты с ним сделал! Ты украл меня у меня же!!! Украл! — глаза Димана заискрились влагой. — Кто тебе давал такое право??? Светлый хотел что-то ответить, но Диман прервал его, впившись губами в его рот. — Дак я же подыхаю, Саша! — влажно, горячо и безумно шептал Диман в его шею. — Я же с ума схожу. Я же все! Все это время! Я… — он уже не мог говорить и только все терся о его шею, лицо, и хватал ртом воздух, и целовал его, и облизывал. Тут член светлого попал ему в руку, и Диман принялся дрочить ему. Светлый стонал и бился, иногда сам трахая кулак Димана. — Сильней! Сожми сильней! Сожми сильно!!! — выл светлый, кончая. Диман зажал ему рот и все чувствовал, как содрогается его тело в оргазменных судорогах. Когда светлый затих, он сполз на пол и сел у его ног. И если бы Смерть была освобождением — то он бы чувствовал себя на грани освобождения. — Дим! Дима! — подал голос светлый, когда почувствовал, что его пот и слезы, и диманова слюна на его лице уже высохли. — Дима, а мы умрем? — Нет. Не думаю… — проговорил Диман с закрытыми глазами. И опять их окружила пустота и молчание. Словно бы время все никак не могло стартовать и пойти вперед. — Дим! Дима! — светлый приподнял голову. — У меня рука затекла. Развяжи меня, а? Диман освободил ему руки и опять сел на пол. Делать ничего не хотелось. — А ноги? Диман не ответил. — Ноги-то, Дим? — Развяжи сам. Светлый развязал ноги и посмотрел на словно бы уснувшего Димана. — Вредный ты! — просиял светлый. — Целуй мне ноги! — и он упер пальцы левой ноги ему в губы. Диман никак не отреагировал и просто не отрываясь смотрел на него. Светлый затих. Диману надоело сидеть на полу и он пошел на кухню. Напившись воды, он забрел в ванную и долго умывался ледяной водой, пока пальцы не заболели. «Господи! — думал он, изучая свои диковатые глаза в зеркале. Лампочка светила тускло, и зрачки были расширены. — Что это все было такое? Что со мной? Что я такое говорил? Что мы натворили? Неужели это все я? — Диман еще раз плесканул водой в лицо и надолго уткнулся в полотенце. — Так страшно и так сладко на сердце. Так томно, так приятно душно! Я словно бы заболел какой-то приятной болезнью. Господи!» Он тут же поймал себя на мысли, что ему нужно посмотреть на светлого. Это нужно было сделать словно бы для подзарядки. Он был нужен ему, как солнечный свет для растения. Когда Диман вышел, светлый уже спал. Он лежал на правом боку, спиной к стене, поджав коленки к животу. Его тело еще сохраняло красные полосы от веревок. Диман не удержался и стал трогать его. Он все смотрел на свои руки и ощущал его, напитывался светлым через них. Он ощутил, что мошонка у него ледяная, а задница просто прохладная, а голая гладкая спина была горячей. Диман боялся его разбудить и тихо сходил за простыней, и укрыл его. Рухнув на свою кровать, он стал ждать сна. Сон подходил медленно. Постепенно тяжелели веки, постепенно солнце клонилось, и солнечный свет уходил из комнаты. А когда веки совсем отяжелели, Диман получил удар в плечо. Сердце дрогнуло, и он подскочил. Голый светлый казался весьма решительным. — Ты че, а? Афигел??? — светлый опять ткнул кулаком ему в плечо. — Что? Где? — подскочил Диман. — Ты че меня бросил, а? Я просыпаюсь, а тебя нет! Ты че??? — Ох! — Диман плюхнулся на кровать. — Никогда меня не бросай! Никогда! — светлый полез к нему под бок и накрыл себя его рукой. — Никогда! Диман пробурчал что-то неразборчивое. Телефон надрывался долго. Он все жужжал и звенел, и ползал по полу. Диман хотел выключить его, но наоборот спросонья нажал «ответить». Светлый тоже проснулся. Уже стемнело. Закат был слоистый, красный. Раскаленно-красные тучи у самого солнца над темной грядой бетонных домов, и синие, холодные, черные тучи на другом конце неба. Диман слушал молча и моргал. Светлый испугался. — Кто это, Дим? — он инстинктивно оглянулся в поисках трусов. Но Диман молчал. Что-то записал на краю рекламной газеты и отключил телефон. — Дима! Ты меня пугаешь! Что там? Кто это? Диман не обращал на него внимания. Он стоял, думая о чем-то своем и все трогая языком зубы. — Дима! Диман словно бы опомнился, посмотрел на светлого, сел, но тут же встал и подошел к окну. — Звонили… — как-то неуверенно сказал он. — Отец умер.