Кто-то же должен делать облака!

В самый последний момент стало Диману жутко. Когда он понял, что вот прямо сейчас уже подъезжает машина, и что нужно ехать и закапывать мертвое тело отца в землю, то его охватил удушливый страх. Это все было дико. Как засунуть руку в кипящее масло. Как сделать шаг с края крыши. Невозможно! Немыслимо! Светлый сочувственно посмотрел на него, пошел на кухню, накапал вонючих капель в стакан с водой и протянул их Диману. Тот все безропотно выпил. Тут же страх стал каким-то тупым, глупым, потерявшим все краски. Он забрался куда-то в самый угол груди и замолк. Светлый принял у него стакан, обнял сидящего на кровати Димана, прижал голову к своей груди. Начал приглаживать волосы. Зашла соседка, увидела их обнявшимися, но никак не отреагировала. На большом черном микроавтобусе вчетвером поехали они прямо в морг. В салоне были Диман со светлым, соседка, что первая рассказала об отце, и еще одна женщина с первого этажа. Крупная, резкая, громкая. Зачем она поехала с ними? С какой стати влезла в салон? Кто ее звал? Да это было уже и не важно. Диман ехал всю дорогу с закрытыми глазами. На труп он смотреть не мог. Все молчали, кроме этой соседки. — Смотри, какая ссадина-то у него на лбу! Ой-ё-ёй! Это они, наверно, его уронили, когда в морге таскали! Коновалы! Еще из деревни приехал родственник отца, дядя Рудик. Худой, рыжий. Привез три трехлитровых банки соленого сала и самогонки собственной выделки. Сам же этой самогонки и нажрался до беспамятства. Рухнул на отцовскую кровать и во сне обмочился. На похороны он не попал, разбудить его так и не смогли. На следующий день он проснулся как ни в чем не бывало, свежий, тихий, улыбчивый. Выклянчил пятьсот рублей и уехал домой. Как хоронили отца, Диман так и не запомнил. Единственное, что осталось в памяти, так это гул падающей земли на крышку гроба. Да еще странной — и даже дикой — выглядела церковная атрибутика, крест и иконки: отец был ярым атеистом и презирал церковь. Но все это (подушечка, покрывало, иконки) входило в набор, и поэтому так его и похоронили. Тетки уехали на похоронном автобусе, а светлый с Диманом медленно пошли к остановке. Могила была самая дешевая, на самом краю непрестанно растущего кладбища, и до остановки пришлось идти несколько километров. Везде обещали дождь, но дождя не было. Все небо заволокли белоснежно-сливочные облака. Было жарко, но ветер налетал сильный, холодный, уже совсем осенний. Молча шли они по аллее. Один раз только светлый нарушил молчание и сказал: — Желтые листья уже… уже осень… По краям дороги стояли огромные памятники: бандитские и цыганские. Бандиты были мордатые, здоровые, все молодые парни. А цыгане были пузатые, волосатые. На огромных черных плитах было четко прорисовано, как они сидят за столами, уставленными коньяком и фруктами, а сразу за столом виднелась иномарка. На все это Диман смотрел каким-то диковатым взглядом. Все это казалось адово-нереальным, абсурдным. Дома светлый пошел греметь посудой на кухню. Диман долго разувался, а потом его взгляд упал на пакет с вещами. Обычный белый пакет из гипермаркета, наполненный вещами отца. Его Диману вынесла медсестра, и это было практически все, что осталось от покойного родителя. Диман задохнулся, зажал ладонью рот, стек вниз на табуретку и заплакал. Светлый, сразу что-то учуяв, подошел к нему из кухни. Диман протянул к нему руку, вцепился в рубашку на животе и притянул к себе. Обнял. Вжался. — Я не знал… не знал, что это так будет! — плакал он. — Я не знал… я думал… а оно… Светлый терпеливо ждал, гладя его по голове, сжимая плечи, и все молчал, и в первый раз в жизни ему нечего было сказать. После плача пришла сонная тяжесть. Все стало черно-белым, далеким, ни на что уже не было сил. Диман лег на кровать на спину и замер. Светлый хотел пойти на кухню, но он схватил его за руку и, никуда не пустив, уложил рядом с собой. Под далекую детскую возню со двора, лежа на кровати, Диман чувствовал, как засыпает. Постель становилась мягкой, воздушной, и он как улитка медленно сжимался и втягивался в панцирь. И уже засыпая, он почувствовал, что его целуют в губы. Тихо и нежно, очень аккуратно прикасаются к уголку рта, и еще раз, и еще. И каждый новый поцелуй длится дольше, и вот уже чувствуется кончик язычка, и тихое поцелуйное чмоканье, и жаркое, возбужденное дыхание светлого. Диман осторожно открыл глаза и долго еще смотрел на лицо светлого, на его прикрытые веки. Кончиками пальцев Светлый пододвинул поудобнее его лицо к себе, и все целовал, и облизывал его губы, и прикладывался к лицу, и нюхал волосы, и ласкался. Рука Димана легла ему на затылок, и он понял, что все-таки разбудил его. Светлый долго, бесконечно долго смотрел ему в глаза, а потом положил голову на грудь. — Ты… как ты? — спросил светлый. — Я не знаю, — честно ответил Диман, смотря в потолок и приглаживая висок светлого. — Мне надо домой сходить, по делам. — Нет. Не уходи. Я не хочу быть один. — Ну, мне надо, там неотложное что-то. Диман приподнял его голову и заглянул в глаза: — Не оставляй меня одного. Когда ты придешь? — Вечером. Как все сделаю, так сразу к тебе. — Пообещай, что ночевать мы будем вместе! — Хорошо, — тихо улыбнулся светлый. И все эти слова тонули в тишине и прикосновениях (как будто бы они никогда друг к другу раньше не прикасались), и растворялись в поцелуях (как будто они никогда до этого не целовались.) Когда светлый ушел, Диман свернулся в кокон простыней и одеял и замер. Без светлого он не хотел двигаться, не хотел думать, ничего не хотел. И вдруг он вздрогнул, словно бы его сердцем выстрелили из пушки. Звонил телефон отца. Маленький кнопочный Philips, он целую неделю лежал без зарядки и все равно хорошо себя чувствовал. — Кто это? — Диман приложил телефон к уху. — Александр Константинович? — бодро раздалось в трубке. — Нет, — нахмурившись, проговорил Диман. — А кто это? — А это кто? — Могу я поговорить с Александром Константиновичем? Диман откинулся на подушках: — Нет. — Почему? Кто это говорит? — Не можете, он умер. — Умер? А вы кем ему приходитесь? — Я… родственник. — Это беспокоят из банка. За ним числится просроченный платеж по кредиту. — Ничё не знаю, в первый раз слышу! — Вы могли бы приехать в банк и предоставить свидетельство о смерти и карту, и… — Не знаю. Не уверен. Извините. Трубка еще что-то говорила, но Диман отключил телефон. Сердце стучало бодро, мысли гнались друг за другом, и просто так лежать он уже не мог. Вскочив, он прошел в комнату отца. Тут ничего не изменилось. Незаправленная кровать, бычок в пепельнице, дивидюшник с кипой дисков (все сплошь либо военные фильмы, либо порнуха), пыльная плазма. — Кредит… какой вообще кредит? — вслух проговорил Диман, почесывая затылок и оглядываясь. Личные вещи отца могли лежать только в одном месте. Диман присел на корточки перед дешевым шкафом — такие шкафы стояли в самых низкопробных гостиницах, и от этого комната всегда казалась неуютно-казенной, и потянул на себя нижний ящик. Он легко поддался, тут же открыв Диману все свои сокровища: блоки сигарет, нераспечатанные упаковки носков, целый ворох зарядных устройств и кабелей, целую кипу больничных выписок, прозрачный пакет с чеками из ЖЭУ; и еще один — абсолютно новый, плотный, белый, с эмблемой ювелирного магазина, который совсем недавно открылся в самом центре города. В его пластиковых недрах хранилось что-то тяжелое, железное. Диман высыпал все содержимое перед собой и замер, ноги не удержали его, и он плюхнулся на задницу. Первым делом он обратил внимание на новенькую пластиковую кредитную карту, завернутую в длинный белый чек. — Банкомат… — глаза Димана побежали по строчкам. — Выдано семьдесят тысяч, — во рту пересохло, сердце забилось тяжело и глухо. — Но куда ему? Рука дотронулась до черного матерчатого мешочка, и Диман тут же понял, что это именно он хранил в себе всю тяжесть. Развязав шнурок, он вывалил на ладонь цепочку и кольцо. Рыжее, тяжелое, гипнотизирующе-красивое настоящее золото заиграло у него на ладони. Мужская цепочка, тяжелая, массивная, и печатка, крупная, по-цыгански безвкусная, но сразу видно — настоящая. Тут же был и чек. За цепочку отдано тридцать пять тысяч да за печатку двадцать семь. Не выпуская золото из рук, Диман пересел на кровать. — Откуда это? — он спрашивал себя самого вслух. — Купил! Мог он это купить? Мог! Не раз отец проговаривался, что хочет купить «статусные вещи». Золотую цепь, кольцо, браслет, часы. — Почему именно золотое? — никогда не понимал желаний отца Диман. — Купи простое, дешевое, серебряное. — Я что, мальчик, что ли?! — всегда возмущался отец. И карта. Диман осторожно взял ее в руки. — Но откуда у него карта? Он поднял глаза на новый холодильник. В нем отец хранил «статусные продукты»: колбасу, сыр, масло. Подальше от Димана, полагая, что безработный сынок не имеет право питаться такими продуктами, и это, мол, подтолкнет его начать нормально зарабатывать. Холодильник был куплен в кредит, кредит вовремя погашен, и после чего отцу и пришла эта карта из банка. — И вот он ее и потратил! — Диман ухмыльнулся. План действий сложился сам собой. Взяв паспорт, свидетельство о смерти, карту и золото, он заказал такси и поехал в центр. С банком он разделался на удивление быстро. Написал заявление о смерти, вернул карту. — Куда он дел эти деньги — я не знаю, — бесцветным голосом говорил Диман, ощущая тяжесть золота у себя в кармане. — Я с ним не живу. Про кредит этот слышу впервые. — Мы бы могли пойти вам навстречу, — объясняла красивая, высокая, крупная блондинка. — Оговорили бы сумму платежа. Вы бы выплачивали помаленьку. — Но я же ему не поручитель! — нервная ухмылка чуть тронула его губы. — То есть — вы отказываетесь? — Отказываюсь! — Тогда мы подадим на вас в суд. — Подавайте. — Но он же оставил какое-то наследство, недвижимость. — Он ничего не оставил, кроме долгов. Когда он выходил из банка, настроение у него было злое и веселое. Возбужденное. — Так вам и надо, суки! — он сплюнул на стену банка и пошел в ломбард. За золото удалось выручить весьма скромно, но все равно для него это были большие деньги. Он долго еще стоял на площади перед вокзалом и раздумывал, куда бы ему пойти теперь. «Оставил батя наследство, — раздумывал он, наблюдая за живым людским морем. — Сделал подарочек с того света! — он усмехнулся. — Подарочек… »— повторил он, и взгляд его упал на двухэтажный книжный магазин. Испытывая приятное чувство возбуждения, он миновал гигантскую железную книгу, висевшую над дверью, и проник внутрь, в царство слов и страниц. Этажа у магазина оказалось даже не два, а три, один подземный, хотя народу было маловато. Он долго бродил по бесконечным книжным лабиринтам, но глаз его так и не мог остановиться на чем-то определенном. Он все почему-то засматривался на красивый альбом в картинках, рассказывающий о гитлеровской армии, о форме и вооружении вермахта. Солдаты с испитыми арийскими лицами, вооруженные шмайсерами и кинжалами, горделиво посматривали на него и многозначительно молчали. Потом ему на глаза попали заграничные газеты и журналы, цветастые комиксы, огромные плакаты на стену с видами ночного Нью-Йорка и Токио. Но все это было не то. Он уже хотел уходить, как наткнулся на отдел с подарочными изданиями. Он хорошо помнил, один раз он уже был тут со светлым — и как он долго, с интересом разглядывал эти книги, снимал их с полок, читал, спрашивал, нет ли определенной книги такого-то автора. «Кто же ему понравился? Кто-то же ему особенно понравился! — наклонив голову на бок, Диман смотрел на корешки. — Булгаков, Набоков, Бунин… Блядь! Угораздило же всех этих господ назваться на один манер! Кто-то из них, это точно!» В конце концов он вытянул тяжеленное и предорогое собрание сочинений Набокова и пошел на кассу. Страшная рыхлая девушка в очках завернула книгу в подарочную бумагу, Диман вышел и поехал к светлому. Он долго сидел на лавочке перед домом светлого. Во дворе никого не было. Прикрыв глаза, он слушал плеер и медленно тонул в сладком томлении сердца. Светлого не было уже часа полтора, но это не злило его и даже не раздражало. Он знал, что светлый придет, и больше ему ничего не было нужно. Светлого он заметил случайно: песня кончилась и он открыл глаза. — Молодой человек! — окликнул его Диман. Светлый не ожидал и завертел головой, не сразу найдя, откуда его окликнули. Увидев Димана, он опешил, щеки его вспыхнули, он быстро подошел к нему и сел рядом. — А почему ты не позвонил? — краснея еще больше, спросил светлый. — Долго ждешь? — Вот, это тебе, — и Диман протянул ему тяжелый пакет с книгой. — Ой! А что это? — светлый нерешительно принял сверток. — Тяжелое! А что это, зачем? — Распаковывай! — Бумага красивая, жалко. А что это? Ты скажи! Это кому? — Да дай мне! — Диман в нетерпении хотел разодрать упаковку, но светлый спрятал книгу за спину. — Не рви! Я аккуратно разверну! Старательно сняв упаковочную бумагу, светлый замер с приоткрытым ртом. — Дима! Это же…! Это же… как же??? — огромными, какими-то напуганными глазами он осматривал тяжелую, в роскошном кожаном переплете, с золотым отрезом книгу. — Это кому ты купил? — Пушкину! Александру Сергеевичу! Саша, ты в шоке, что ли? — Но…, но за что? Диман улыбнулся: — За то, что ты есть. — Ди-и-и-има-а-а! — простонал светлый. Он все трогал переплет, гладил листы словно кожу любимого человека, подносил к лицу и нюхал. — Я угадал? Тебе же этот автор нравится? — Да! Что ты! Да! Набоков! Тут и стихи его есть! Ого! — А я помню, как ты все хватался за его книжки, все вычитывал, высматривал тогда в магазине. Светлый с умилением посмотрел на Димана. — Пошли ко мне, — Диман встал. — Мне еще к маме… — Пошли! Диман взял его за руку, давая понять, что он забирает его с собой. Светлый повиновался. Погода портилась на глазах. Ветер буянил, швырялся песком и пылью. Небо взбухло и пожелтело, как старый синяк. Люди ускоряли шаг, улицы пустели. Засверкали буйные молнии, и гром загремел. Тощая грязно-серая кошка заползла под капот припаркованной машины, и в следующее мгновение пошел дождь. Они стояли под козырьком у подъезда, и Диман все никак не мог найти ключи. Светлый прижимал книгу к груди словно ребенка. Тут мимо них прошел парень: высокий, худой, с длинной челкой темно-русых волос, скрывающей правую часть его лица. Без каких-либо задних мыслей Диман проводил его взглядом. — Не смотри на него! — светлый пихнул Димана в плечо. — Ме! — Диман показал ему язык, и они ввалились в темный подъезд. В квартире оказалось ужасно душно. Диман открыл окно, и в этот миг кончился дождь. Светлый стянул с себя мокрую майку и повесил ее на леску, протянутую под потолком. Стоя у окна, Диман уставился на него, замер. Светлый покраснел, смутился, но потом подошел, не спеша снял с него рубаху, обнял, потерся щекой о щеку, желая как можно больше впитать в себя диманового запаха. Вся вселенная тихо замерла после такого шумного дождя, и они тоже сидели тихо на кровати, и Диман обнимал его со спины, а светлый все никак не мог расстаться с подарком. Диман насыщался запахом дождя, исходящим от волос и кожи светлого. Приложив ладонь к левой груди, он слушал мягкий, горячий, нежный стук его сердца. Иногда заглядывал в книгу, но ничего не понимал. — Слушай… — вслух задумался Диман. — А это же этот… который про педофила написал… это же он? Светлый кивнул. — А найди-ка мне тот момент, где он трахается с этой девчонкой. Светлый призадумался: — Боюсь, я тебя разочарую, но тут нет порнухи. — Как нет? А за что же тогда эту книгу любят и считают ее скандальной? Про что там? — Там он описывает свою жизнь, свою страсть к нимфеткам… — светлый призадумался. — А вообще эта книга про одиночество. — И без порнухи и извращений? Так чего же в ней такого? — Как чего? — подскочил светлый. — А слог, а мастерство изложения, чувства, мысли! Ты что??? Ну вот, например! — светлый зашелестел листами, нашел нужный абзац, прокашлялся в кулак, вздохнул, выдержал паузу и начал с восхищением читать: « Мелодия, которую я слышал, составлялась из звуков играющих детей, только из них, и столь хрустален был воздух, что в мреющем слиянии голосов, и величественных и миниатюрных, отрешённых и вместе с тем волшебно близких, прямодушных и дивно загадочных, слух иногда различал как бы высвободившийся, почти членораздельный взрыв светлого смеха, или бряк лапты, или грохоток игрушечной тележки, но всё находилось слишком далеко внизу, чтобы глаз мог заметить какое-либо движение на тонко вытравленных по меди улицах. Стоя на высоком скате, я не мог наслушаться этой музыкальной вибрации, этих вспышек отдельных возгласов на фоне ровного рокотания, и тогда-то мне стало ясно, что пронзительно-безнадёжный ужас состоит не в том, что Лолиты нет рядом со мной, а в том, что голоса её нет в этом хоре.» — Ну??? Как? — светлый повернул к нему голову. — Ниче не понял, — честно признался Диман. Светлый вздохнул и принялся листать дальше. Диман сидел тихо, задумчиво прикасаясь кончиком носа к его теплому плечу. — Ой, Дим, а это ты? — светлый увидел в серванте фото. Когда-то цветной, но сейчас выцветший, бледновато-рыжий осколочек прошлого запечатлел школьника, усердно сидящего за партой с букетом дешевых цветов и букварем. — Это ты? Это ты маленький?!! А че глаза такие испуганные? — Не знаю, — пожал плечами Диман и поцеловал его в шею. — А ты в детстве был светлее. Или это так кажется? А хочешь на меня посмотреть? Диман кивнул. Светлый достал телефон, и Диман увидел пухленького мальчика, светло-золотого, в аккуратной рубашечке с коротким рукавом и шортиках. — А-а-а! — не удержался Диман. — Ты был пупс! Толстяк! — Ниче не пупс! Сам ты толстяк! — насупился светлый. — Толстяк-толстяк! Жиртрест! Жиробас! Пухлик! Колобок! — Диман смеялся счастливым смехом. — Ну скажешь тоже! — светлый толкнул его локтем в бок. — Да у тебя же пузико было! Было пузико! — Ну было немножко! — Да у тебя и сейчас живот! — Диман схватил его за полоску волос, уходящую от пупка к паху. — Нету! Не ври! — Нету-нету! — Диман оставил засос на его тонкой шее. — Блядь, я тебя хочу! — жарким голосом прошептал он. — Я тебе сделаю! — оживился светлый, аккуратно откладывая книгу. — Нет. Я… я хочу по-настоящему. — Как это? — Хочу тебя! Хочу реально… войти… трахнуть… тебя! — Я сделаю, — опять начал светлый. — Нет. Это фигня все! — Фигня?!! — изумился светлый. — Нет… не в том, что фигня, а… ну это несерьезно как-то. — Я тебя не понимаю! — Встань на коленочки, выгни спинку и поймешь! — с поцелуями Диман попытался завалить его на кровать. — Дим, нет. Дим. Не надо! — светлый уперся в его плечи руками. — Я не хочу, Дим, я это не люблю. Диман замер и серьезным, даже хмурым взглядом осмотрел лицо светлого: — Но ты же недавно сам просил. — Тогда хотелось, а сейчас нет. Диман припал к нему, стал целовать ключицу, грудь, шею. — Дима, мне это правда не нравится! — сжимая его волосы, шептал светлый. — Я не знаю почему, но правда. Ну не нравится. Пожалуйста! Я буду тебя ласкать сколько хочешь, а туда… блин… ну нет… не хочу. Прости, пожалуйста. Диман замер, остановил поток поцелуев, приподнялся и посмотрел на него. — Я тебе сделаю! Хочешь??? — Нет. Не хочу… — тихо ответил Диман, слез с него, плюхнулся рядом на живот и отвернулся. — Ну… можно будет… туда… но только не сейчас. Попозже. Хорошо? — Да забей! — буркнул Диман. — Следующий раз будет как ты хочешь… но только не сейчас, пожалуйста! — Угу. Диман устал, и у него уже не было сил на споры. Он лежал и засыпал под мерный шелест переворачиваемых страниц. Под еле слышимое дыхание светлого. Ощущая тепло его тела. И засыпал, засыпал, засыпал...