Туманное утро

Я собрал в рюкзачок все необходимое, не забыв о пистолете. Его я убрал на самое дно, молясь, чтобы с ним ничего не случилось. Я за собой выключил свет. Друг моего брата держал мне дверь, пока я выходил, а как только вышел, он закрыл за мной. Там, на улице, стоял черный джип, я по привычке полез на первое сидение, а он спросил меня: - Куда ты собрался? - я понял, что нельзя, и молча перелез на заднее сидение. На мне снова были надеты те шорты с подтяжками и полосатая футболка. Я просто думал, что брату нравится этот прикид, вот и надел, дожидаясь. Мин Юнги как-то странно осмотрел меня с ног до головы и спросил нет ли у меня чего-нибудь потеплее, я честно ответил, что нет. Он покачал головой и сказал мне пристегнуться, что удивило меня немало. Мы с братом никогда в жизни не пристегивались. Но я не стал задавать лишних вопросов, просто пристегнул ремень. Ехали мы долго и через где-то два с половиной часа он спросил у меня, не хочу ли я в туалет. Я хотел, но сказал, что нет. Из вредности сказал, потому что терплю. Учился терпеть, потому что знал, что терпеть мне придется всегда. Курил он в слегка приоткрытое окно и спрашивал каждый раз, не дует ли мне. Я притворялся, что сплю, чтобы не отвечать, так как такого поведения совершенно не понимал. А он больше не курил, хотя я знал, что ему хотелось - он барабанил пальцами по рулю - так всегда делал мой брат, если у него не было возможности покурить. А потом я уснул уже на самом деле. Проснулся тогда, когда он взял меня на руки. Нес меня на руках до своего дома. Белого дома. Такого небольшого, но какого-то... Юнги сказал: - Ты слишком легкий для шести лет, - я смотрел на него, ничего не говоря, только глаза слегка потер. - А тебе сколько лет? - но он не ответил. Мы зашли в дом, он посадил меня на небольшой белый диван. Вообще, в доме было полно белых вещей. - Мы с тобой весело проведем время, - сказал он без особого энтузиазма. Вообще, у него голос был слегка приглушенный, он заставлял хотеть спать, а я и так хотел. Вспомнил, что хочу в туалет, и спросил у него, где могу отлить. И снова он на меня странно посмотрел, зажал сигарету губами, но пока еще не курил и указал, в какую сторону идти. После этого он меня хорошенько вымыл в горячей воде. Но это была не обжигающе-горячая вода, а настроенная. Завернул в мягкое белое полотенце и отнес на руках в свою комнату. - Здесь спать будем, - и кровать у него была из белого дерева. Это я потом узнаю, что у Мин Юнги астигматизм, что он не может смотреть на яркие цвета очень долго: у него начинает болеть голова и поднимается давление. Поэтому в ту ночь после долгой дороги он капал так часто глаза и сделал два компресса - один мне, а другой себе. Перед сном он дал мне стакан теплого молока, две таблетки, и по моему животу размазал какую-то мазь. Это точно была та, которую мне надо было намазать самому. Я уснул из-за этих приятных поглаживаний. На следующее утро я не узнал это место, постепенно только вспомнил, где я. Мин Юнги рядом не оказалось, а на мне была его белая рубашка, которая волоклась за мной по полу, а рукава были закатаны. Я не помнил, как заснул. На первом этаже был Мин Юнги в светлой одежде: белой футболке и персиковых штанах. Интересно, где он брал столько однотонных вещей? Я застал его у плиты, он мешал что-то. - Что ты делаешь? - спросил его я. - Завтрак. Сходи пока умойся и зубы почисти, скоро будет готово, - голос у него хрипел больше, чем обычно, наверное, из-за недавнего пробуждения. В то утро было больно мочиться, но я ничего не сказал, подумав, что это пройдет само, как и рези в животе. На завтрак было что-то непонятное. Я помню, что спросил его тогда: - Что это? А он спокойно ответил, подавая мне салфетки: - Молочная каша, ешь, - и знаете что? Вкуснее я ничего не ел в своей жизни. Его еда была невероятно вкусной. Каждый день мы принимали с ним лекарства. Я свои, он свои. И у меня перестал болеть живот. Я мог уже спокойно выполнять свои физические упражнения, пока смотрел мультики. Юнги тоже уходил куда-то, но с собой он меня не брал. Перед уходом он называл точное время, когда вернется, и ни разу не соврал мне. Только подходило названное время, как он возвращался. И никогда не возвращался с пустыми руками. В первый раз он принес мне огромного белого медведя, сказал, что он теперь будет моим другом. Я был равнодушен, а сейчас эта игрушка для меня очень много значит. Еще он покупал мне машинки, а на начало второй недели купил железную дорогу, которая мне действительно понравилась. Я чувствовал, как в груди быстрее забилось сердце, когда только он зашел в дом и я увидел эти пакеты. Мы с ним вместе собрали ее, и знаете что? Это было ужасно здорово. Мы с ним совсем потерялись во времени, когда собирали. А когда собрали, я бежал за поездом и не мог поверить своим глазам. Я впервые такое видел. Но рука скучала по стрельбе, мне нужны были мишени, я слишком привык к ним. Больше недели не ездить на охоту. Я так и сказал за ужином, что я хочу попрактиковаться в меткости, Юнги кивнул, и на следующий день принес мне лук со стрелами и теплую одежду. Лук, конечно же, был игрушечный. Мы выходили на задний двор и стреляли. Он купил мне теплые штаны, много пар белых носков, теплых кофт, тоже все однотонное. И я стрелял, пока он курил в стороне. А еще у меня была белая шапочка. Он обо мне ничего не знал, а я о нем. Хотя выражение его лица говорило как раз о том, что он знал все. Он словно постоянно о чем-то грустил или переживал. Он словно злился. Но злые люди не могут готовить так вкусно, да? Поэтому я предпочел думать, что он просто грустит о чем-то. В середине второй недели он спросил, не хочу ли я погулять недолго. Я хотел - мне надоело сидеть дома. И тогда Юнги взял меня за руку. На меня надевал теплые перчатки, а сам ничего подобного никогда не носил, поэтому у него всегда были красные руки, они шелушились постоянно. Мы пришли на какую-то пустую детскую площадку, он курил в стороне и сказал, что ему нужно отдохнуть. Он сидел там, на лавочке, и смотрел куда-то туда, куда ему было надо. Он не улыбался. Я только сел на качелю, как он подошел и сказал, что она слишком холодная. И отвел меня в кино на какой-то здоровский фильм, который мне безумно понравился. Я был счастлив. Но там стрелялись, и я вспомнил о брате. Заскучал по нему, и настроение испортилось. - Тебе фильм не понравился? - спросил Юнги, я же покачал головой. После фильма почему-то устали ноги. Я рассматривал свои ступни, насколько это было возможно. Перед сном пришел Юнги и задал вопрос: - Ноги болят? - и я, на удивление себе, ответил правду, сказал, что они болят. Он массировал их до тех пор, пока я не уснул. Я люблю его пальцы. На следующее утро я остро почувствовал, что скучаю по брату, что он мне нужен. А еще мочиться стало нестерпимо больно. И я заплакал. Я плакал беззвучно, у меня там щемило и щипало ужасно больно, и болели почки, правда, я не знал, что это почки, я думал, что у меня болела спина из-за чего-то. В такие минуты я особенно остро вспоминал брата. Мне хотелось, чтобы он пришел и сказал, что я мужчина и мне не стоит тут реветь. А с другой стороны, мне так захотелось, просто неистово захотелось, чтобы Юнги что-нибудь придумал, чтобы у меня все перестало болеть, чтобы он вылечил это, как вылечил мой живот. Мне ведь, черт возьми, недавно исполнилось шесть, я не мог много знать. Откуда мне было знать, что я почки себе застудил? Проплакавшись в туалете, я вышел, закрыв за собой дверь. Умывался я долго и чистил зубы тоже. Внутри щемило страшно. Мне от этого становилось стыдно перед самим собой. Мне стало так, как в день, когда ушел брат. Но я на тот момент начинал доверять Юнги. Начинал верить ему, мне захотелось, чтобы он похвалил меня. И я сказал, что стрелять умею. И показал ему, как я стреляю на самом деле. Я выстрелил из пистолета в перила и сломал их. Юнги был потрясен, а я горд собой ровно до тех пор, пока он не подошел ко мне, куря. Я понял, что не очень-то он и радостным выглядит. Но он молча усадил меня за стол, поставил передо мной тарелку, я снова ел кашу. Я чувствовал за собой какую-то вину ужасную. Я расстроил его, кажется, еще больше. Он, вспомнив, что я здесь, резко потушил недавно начатую сигарету и продолжил готовку. Пытался расшатать его разными вопросами, спрашивая, понравилось ли ему, как я стреляю. Но он мне не хлопал. Когда я ем, спрашиваю его и спрашиваю, а он, усмехнувшись, говорит: - Не могу вот понять: как с ребенком с тобой надо или как со взрослым. И я, естественно, отвечаю: - Как со взрослым. - Ну конечно же, как со взрослым. - Поешь со мной, - говорю я, зачерпывая в ложечку кашу и готовясь протянуть ему. А он качает головой и спрашивает, хочу ли я фруктовый салат. А я, конечно же, хочу. Он возобновляет готовку. - А я еще долго буду с тобой? - спрашиваю и перестаю слышать звук нарезки. Он замирает ненадолго, вздыхает и продолжает готовить, перемешивая между собой фрукты. - Ты домой хочешь? - Не хочу, - на самом деле я скучаю. Я просто не могу не скучать по брату. - Тогда и сиди. - А тебе понравилось, как я стреляю? - Дай мне пистолет, посмотреть хочу, - я достаю из рюкзака, что лежал у ножек стола, пистолет брата и протягиваю его другу. Он медленно рассматривал его, раскручивал со всех сторон. - Смотри, - он наклоняется ко мне со спины. Я чувствую его дыхание над своим ухом, щекотно и немного как-то... - Видишь? - я видел, но читать не умел. Брат учил меня читать и писать только свое имя. - Вижу. А что это? - Мое имя, - я поворачиваюсь к нему, чтобы посмотреть в глаза. - А почему? - Потому что это мой пистолет. - А почему он у брата был? - но старший не ответил, потрепал меня по волосам и вернулся к готовке. Эти прикосновения, которых у меня раньше не было, вызывали во мне противоречивые чувства. У меня словно сердце подскакивало, бежало куда-то, а потом резко останавливалось. Мне все никак не удавалось понять этого. Хорошо или плохо это? Определенно, это не вызывало у меня никаких отрицательных эмоций - это я знал точно. - А тебе понравилось, как я стреляю? - я уже доедаю последнюю ложку каши, как он ставит передо мной салат. Он пахнет невероятно вкусно. Так еда брата не пахла. Вообще, еда Юнги была намного сытнее, и после нее не урчало в животе, не было никаких резей и тупой боли. Было после еды лениво и клонило в сон немного. - А сколько тебе лет? - и тут он сдается и называет свой настоящий возраст. Моя первая победа над ним, но тогда я еще этого не знаю. - Шестнадцать, - он как мой брат. У меня снова как-то неприятно на душе становится. Он как мой брат. Где мой брат? - На, поешь со мной, - не унимаюсь я. И Юнги ест. Это моя вторая победа, потому что ест он с моих рук. Наверное, я решаю, что в этот день суждено случиться третьей победе, потому что говорю: - А тебе понравилось, как я стреляю? - и я прав, потому что получаю в ответ: - Да, ты упрямый, - задумчиво и с какой-то горечью, я очень хорошо помню все его интонации, а этот вид особенно. - Как твой брат. - Так понравилось или нет? - я съедаю ложечку за ложечкой, но уже чувствую неладное внутри. И дело не в резях в животе, они уже практически прошли, потому что Юнги делал мне компрессы, кормил правильно, давал нужные лекарства и обеспечивал меня всеми возможными способами счастливое детство, которое уже скоро должно было закончиться. - Послушай, это нехорошо. Нельзя, понимаешь? Нельзя стрелять. Тебе брат не говорил? В доме нельзя стрелять, и на улице нельзя, - я чувствовал, на самом деле. Чувствовал, что поступаю немного неправильно, но только шестилетний я не мог пока еще в этом себе признаться. Я мог пока только верить брату. Слова Юнги пошатнули в моих глазах авторитет моего идола и предмета поклонения. - А почему нельзя? Брат сказал, что я молодец. А тебе что, слов жалко что ли? - и я все еще надеялся, что ошибался. Надеялся, что брат все-таки прав, потому что он не может быть не прав. Он знает все. - Чонгук, где ты хочешь применить свои навыки? - но это не мой брат знал все, а Мин Юнги, который к тому времени уже закончил школу на домашнем обучении, пока мой брат старался выучить хоть что-то. Я сомневаюсь, что он старался. Теперь сомневаюсь, а тогда и под вопрос не ставил. - Я не знаю. Но брат сказал, что я буду как он, - и мне становится немного страшно, я дожевываю киви и вслушиваюсь в тихий голос Юнги: - Нет, ты не будешь как он, - в голосе Мина впервые проскальзывает нотка злости. И тут я отвечаю ему злостью - и допускаю главную ошибку. Злиться на Мин Юнги ни в коем случае нельзя, потому что сам же и останешься в проигрыше. Неважно, что ты сделаешь - разрыдаешься, дойдешь до белого каления, покончишь с собой, но этого делать нельзя. Юнги всегда отобьет собой твою злость, у него всегда найдутся аргументы. Правда, понял я это только несколько месяцев назад, но в течение нескольких лет подозревал. - А почему нельзя-то? Мне брат сказал, а ты же мне не брат, вот и... - Теперь я твой брат. Ясно? И я говорю тебе, что ты больше не стреляешь, - внутри лопается какая-то важная вещь. Он говорит какие-то страшные для меня того вещи, какие-то невообразимые. Я огнем полыхаю. И дальше ошибка за ошибкой. - Ты - не мой брат! И ты не можешь мне указывать! Я прямо сейчас тебе голову прострелю, несчастный ты кусок дерьма! - злость берет верх, и пистолет уже в моих руках, а не на середине стола. Снял с предохранителя, пара выстрелов в потолок. Штукатурка сыпется. - Я не шучу. Еще слово против, и ты не успеешь наложить в штаны. Это я тебе серьезно, - фразы моего брата. Я ведь крут, как он. На лице Мина раздражающая меня ухмылка. Но она с капелькой грусти. Это не колеблет меня на тот момент. А на этот момент одна из моих самых главных болей в сердце. - Ты даже говоришь как брат. Он научил тебя всему этому очень зря. Чонгук, твой брат кретин. Вместо того, чтобы покупать тебе игрушки, он научил стрелять тебя из пистолета - это просто верх гениальности. Вместо того, чтобы кормить тебя правильно, кормил лапшой быстрого приготовления, из-за чего у тебя в шесть лет гастрит. Чонгук, он тебя не учил полезным вещам, а учил... - вот, кто первый указал на правду. Но для Чон Чонгука, который безумно скучает по брату - это наглая, наглая, наглая ложь. - Нужным! Ты хочешь сказать, что я глупый? Я умнее тебя, слышал, говнюк? Я тебе просто голову прострелю, между глаз. Пистолет твой, на нем твое имя, а отпечатки пальцев - ерунда, - меня прерывает его смех. Бесит. Выстрелить бы ему в руку на самом деле. Так, для предупреждения. Но я не могу. У меня уже все начинает меняться. Я уже тогда понимаю, что кто-то из них мне говорит неправду. Не именно один лишь Юнги, а возможно, меня дурил родной брат. - Он тебе даже про отпечатки пальцев рассказал. Что у тебя в голове, взрослый Чонгук? - у него на лице насмешливая улыбка. Он что, смотрит на меня сверху вниз? Этот коротышка? Я встаю ногами на стол и, подойдя к нему, приставляю пистолет ко лбу. Рука не дрогнет - думаю я, а на деле страшно. Рука действительно не дрожит, только потому, что оружие для меня уже тогда является вещью обыденной. И я знаю, одно неверное движение - и действительно выстрелю ему в лоб. А я сомневаюсь, на самом деле. - Ты смеешься надо мной? Глупым считаешь, да? Глупым? Отвечай, мое терпение не резиновое, - и тут его прорывает смех, а у меня к горлу подступает ком, и все тело охватывает неуверенность. А брат учил меня быть уверенным. Я разочаровываюсь сам в себе. - Фразы точь-в-точь его, - говорит друг брата. Мне кажется, он ему не друг, мне кажется, что он соперник. Конечно, я ошибаюсь. Он ему не друг, но и далек от соперника. Моему брату Юнги не соперник. - Даже смотреть на тебя тяжело. Зачем он проколол тебе ухо, Чонгук? - Потому что я буду как он. - А ты знаешь, кем работает твой брат? - я молчу. Я не знаю. И я боюсь узнать. Не хочу узнавать. У меня в сердце колется. Не очень приятное чувство. - А он людей за деньги убивает. - Хватит врать! Хватит мне врать! - он пользуется моментом, пока глаза зажмурены, и вытаскивает из рук пистолет. Берет меня на руки. Я стараюсь выбраться, брыкаюсь так-сяк. Я зол. Невероятно зол. Он моего брата оскорбил и теперь смеется надо мной? Но зол, на самом деле, от того, что чувствую явную ложь, чувствую, что был обманут. И эти прохладные руки, держащие меня... я даже не могу сравнить их с руками брата, они совершенно другие. Эти руки держали меня тогда совсем невесомо, ничего мне не пережимая. Уверенные руки в том, что не уронят меня никогда, даже при условии, что я себя буду вести не совсем спокойно. - Чонгук, мы с ним случайно познакомились. Просто так случилось. Этого не должно было быть, но такое иногда случается с нами в жизни. Я отдал ему свой пистолет, - я слушаю его внимательно и больше не сопротивляюсь. Я не хочу сопротивляться Юнги, и голос его похож сейчас на единственную правду. - Просто так отдал, а он из каких-то своих соображений отдал его тебе. Он сам не понимал, зачем так сделал. Такое тоже бывает. Ты же взрослый, знаешь такие слова и ругательства, так вот слушай, раз взрослый. Теперь я твой брат, и это уже не от тебя зависит, - я сталкиваюсь с жесткой реальностью. Какими-то своими ключевыми словами Мин Юнги дает понять шестилетнему Чон Чонгуку, что это не от него зависят действия всего мира, а ребенок зависит от действий. Я впервые понимаю, что есть вещи, которые изменить нельзя, будь у тебя хоть самая крутая пушка на свете, ты не решишь ей проблемы. Не все зависит от нас. Есть вещи, которыми мы не управляем, - вот что я тогда понял. Это дало трещину моему маленькому шестилетнему мировоззрению. - Где Хосок? - спрашиваю я, называя по имени брата. У меня почему-то глаза слезятся, и я не понимаю почему? Почему я так крепко держусь за его футболку? Почему его глаза сейчас самые теплые? Я не понимаю. Я понимаю только то, что он может меня защитить. А в чем еще ребенок нуждается больше всего? - У тебя остался только я, Чонгук. Хосок приедет, но очень нескоро. Ты должен стать для своего бестолкового брата примером, - и тут все невыплаканные слезы из глаз вытекают. Все слезы, которые я старался прятать от брата. И как назло снова болит спина, а на самом деле почки. И я плачу в голос. - Я хочу к Хосоку! Отвези меня к нему! Где мой Хосок? Где мой брат? Ты что-то сделал с ним? - я ругаю его и ругаю, а руки сами обнимают и тело само прижимается к нему. Он мне не брат. Не брат. Но... он моя защита. Это одна из тех правильных вещей, которые я понимаю на тот день. Моя защита - только Мин Юнги. А я все еще надеялся и надеюсь на брата, потому что я люблю его до сих пор.