Туманное утро

Я поправляю свою куртку и кликаю мышкой, скрывая написанное мною. Достаю из кармана пачку сигарет с зажигалкой, закуриваю и выпускаю дым в треугольную деревянную крышу. На деревянном полу матрас с простыней и подушкой, как раз у того малюсенького округлого окошечка, а за окошечком осеннее утро, пасмурное. Рядом с матрасом обогреватель. Все на полу, нет никакой мебели, только осколки техники и множество розеток и проводов. Я медленно спускаюсь по стремянке вниз, попутно затягиваясь, рука левая в карман: замерзла, потому что с левой стороны чердака поддувает. Я иду в обуви по пыльному полу, останавливаюсь у белой двери и тушу сигарету о дверной косяк, кидаю на пол. Юнги еще спит. Я снимаю обувь и куртку бросаю там же, дверь прикрываю за собой бесшумно. В этой комнате я другой человек. Свет в комнате немного бьет в глаза, поэтому я прикрываю слегка жалюзи и укладываюсь рядом с Юнги. Он спит совсем бесшумно, и если не знать, то можно принять его за мертвеца. Но тело его теплое, ресницы еле заметно и редко подрагивают во сне. Он дышит. Дышит, и мне тепло от этого. Я провожу ладонью по кокону из его одеяла, совсем мягкое одеяло ему привезли, я не под таким сплю. Да и кровать его мягкая, он весь словно утопает в этом белом. И волосы его седые. Конечно, это платиновый блонд, но для меня он все равно седой не по годам, как не по годам мудрый. Улыбаюсь. Юнги. Я лежу еще какое-то время с ним, затем аккуратно переворачиваю его на спину, достаю из прикроватной тумбочки небольшую чашечку, где в травяной воде отмокает платок, выжимаю его. Запах приятный, успокаивающий, я бы не стерпел, если бы еще и лекарства Юнги доставляли боль или хотя бы неприязнь. Хватит уже. Правда хватит. Я сам не выдерживаю. Аккуратно убираю его челку назад и другой рукой так же аккуратно кладу компресс на его глаза. Жду у подножия кровати. Юнги стал спать крепче. Он мычит, что-то неразборчиво говорит, я понимаю только слова: "Уноси скорее, время..." - и не знаю, что это, но однозначно плохое. Я беру его ладонь в свою мокрую руку, поглаживаю большим пальцем. Он во сне ворочается и ругается тихо, сначала просто, потом уже совсем отборными матами. Я снимаю с него компресс и как раз вовремя, потому что он начинает спихивать меня с себя, его тощие руки находят силу и принимаются отталкивать от себя. Забираюсь на него и прижимаю его к себе. - Тихо, Юнги, это я, - шепчу ему на ухо. - Тихо, тихо, - он не сразу успокаивается. Я нашептываю ему о том, что это я, что он дома, что все хорошо, что он просто спит, целую его в щеку. Он успокаивается. Мне немного страшно оставлять его во время сна, но я не могу сидеть с ним часто. Не могу быть с ним долго, как бы сильно ни хотел. Сегодня вечером должен приехать Джун и забрать нас. Я не хочу жить с ними, но ничего не остается. Как бы тяжело ни было это признавать, но Юнги нужен Чимин, который сможет залечить все его раны и болезни, сможет выходить его. Я же в этом ничего не смыслю. Что я могу? Только стрелять могу, я бесполезен. Мне пора к себе. Я отпускаю его, но не отпускаю руку, прижимаю ее слабо к губам: - Я обещаю, что через час вернусь. Разбужу тебя, и мы позавтракаем с тобой. Я приготовлю тебе кашки, мы поедим и немного побудем вместе, - и я обуваюсь, надеваю свою куртку, бросаю взгляд на него еще раз и ухожу. Нужно следить. Я снова на своем чердаке, а у меня программа тихо трещит. Ее установил мне Тэхен, чтобы связываться со мной. Я надеваю наушники и присаживаюсь на пол. Это что-то типа скайпа, но не отследить и не поймать через нее, она блокирует любые попытки проникновения. - Тэхен, - отвечаю я, бросая взгляд на это кругленькое окошко. - Без изменений, чисто, что настораживает. - Это-то понятно. Но я не поэтому. Мы решили, что лучше забрать вас раньше. Правда опасно, - по голосу слышно, что он опять обожрат своими таблетками, спокоен, не как тогда. Я так и представляю его в кигуруми Пикачу или в махровом халате Сейлор Мун. - Я понимаю. Тэ, я не хочу будить Юнги, он спит сейчас. - И как? - Проверяю через каждый час, но пока что только один раз, только что. Я сделал ему компресс на глаза, кажется, теперь он спит крепче и спокойнее. - Ну, хорошо бы, если так. Чонгук, но тебе придется его разбудить. - Сколько у нас с ним есть времени? - Думаю, есть часа четыре. Но ты поглядывай все равно. - Как всегда, Тэ. На связи. - На связи всегда, - и отключается. Я снова смотрю в это небольшое окошечко, никого. Застегиваю куртку до самого горла, не знаю, зачем я это делаю, но открываю скрытое окно в ноутбуке и продолжаю с того, на чем остановился. В тот же вечер нам с Юнги показали то, что осталось от нашего с ним дома. Это были какие-то неважные вещи, за исключением одного - большого медведя. Первый подарок Юнги мне, первая моя игрушка от него. Я вытащил этого медведя из коробки и обнял так крепко, как никогда и никого в жизни не обнимал. Переполненный эмоциями, я зажмурил глаза, чтобы перед друзьями Юнги не выставить себя совсем безнадежным, они и так меня ненавидели. В эту же ночь мы с Юнги снова спали вместе, между мной и ним лежал этот медведь, который почему-то остался цел. Теперь я считаю, что что-то это да значило, раз он выжил среди этой разрухи и сжирающего все на своем пути огня. На кровати, на которой мы спали с Юнги, мы были далеко друг от друга, я хотел быть ближе, но ничего нельзя было сделать с моим подростковым упрямством. Несмотря на то, что мне без Юнги было больно, я стеснялся или боялся лишний раз показать это так явно. Однако Мин все равно знал, не было бы того, чего он во мне не смог бы прочесть. Он читал меня всегда, вчитывался и запоминал. Месяца два кряду мы с Тэхеном и Юнги проводили время вместе. Счастливым воспоминанием можно считать то, как мы с Юнги сделали Тэ в какой-то игрушке, как я проиграл им двум и как Юнги налажал один на один с Тэхеном. Сказал, что тот чертов жулик, и вообще Юнги пошел готовить мне обед. Я вызвался помочь, но Тэхен не пустил, сказал, что старшему нужно побыть одному. Сказал, что одной из причин, по которой он ушел, является то, что старший не может долго находиться среди людей, ему просто необходимо одиночество. И да, действительно, вспоминая первые дни, старший, хоть и заботился обо мне, но все равно был слишком отстранен от меня, я просто этого тогда не замечал, потому что брат был и того дальше. От Тэхена я узнавал по крупицам о Юнги что-то новое. Например, то, что Юнги имел неплохие навыки снайпера, и именно благодаря этим навыкам он и убил своих трех жертв. Все они встретились случайно, но, видимо, не очень-то и случайно, раз все сложилось так. Просто хотели денег и возможность испытать свои таланты, кроме Сокджина - тот неизвестный парень. Он никого и никогда не убивал. Но почему он тут - этого я тогда не знал, но потом, спустя несколько дней от того же Тэхена и узнал, что он, Сокджин, примерный ученик, наследник отцовской фирмы, был заказан отцом и Намджун, которому предоставилась такая возможность - показать себя, облажался. Он не убил, более того взял к себе и вот, теперь Сокджин здесь. Но бесполезным назвать его нельзя. Когда надо кого-то успокоить или вдохновить - это к Джину, он поддержит, выслушает и снесет долю тяжести на твоих плечах. Все эти три месяца, что мы пробыли у Тэхена, я как будто приблизился к Юнги очень и отдалился на невыносимое расстояние. У меня по-прежнему продолжало что-то срабатывать в голове, внутри. Я злился просто так, хотел вмазать кому-нибудь, тогда шел заниматься. Из дома мы практически не выходили. А потом первая эрекция. Ну кто мне объяснял? Кто говорил мне что-то по этому поводу? Разумеется, никто. Конечно, я знаю, что брат бы мне объяснил все на пальцах, разумеется, и Юнги мог объяснить не хуже, но вышло все скомкано и как-то совсем сжато, когда я в панике проснулся ночью и обнаружил, что во сне произошло семяиспускание. Конечно же, я сразу разбудил Юнги, но уже чувствовал, что что-то тут не так, что есть в этом что-то постыдное, есть что-то такое страшное. Мин сонно потер глаза, приподнял брови, еще раз потер глаза, у него волосы во все стороны торчали, и я бы даже рассмеялся, если бы не был так напуган. Юнги сказал, что это ничего страшного и по-быстрому все объяснил. Видно было, что ему самому на эту тему говорить как-то неловко, наверное, поэтому я сам стал этого стесняться и всякий раз, когда такое случалось, винил себя еще больше и раздражался до предела. Происходило это, естественно, во сне, наутро я не вставал с постели пока Юнги не встанет первым, чтобы он не видел, мне ведь и так все хуже становится рядом с ним. Вернее не так. Мне с Юнги всегда хорошо, но чувство вины увеличивалось с возрастом, потому что я узнавал факты о нем. Узнавал, что слишком огромное мое вмешательство в его тихую жизнь, что ему больше нравится покой и лежание на диване, нежели возня со мной. И я даже не задумывался, почему он проводит со мной время. Конечно, оттенок чувства вины, возможно, присутствовал, ведь брат и Юнги были, кажется, друзьями. С этими ночными проблемами, как в первую ночь и сказал Юнги, я справлялся в душе, проходило само, и я с чистой душой укладывался спать. Я опущу подробности о том, как собственное тело начало казаться мне чужим и почему-то ломало временами кости. Просто было мерзко, это как раз пришлось на наш с Юнги переезд. Новый дом, который оказался старым домом Юнги, не сильно-то и отличался от того, в котором жил я. Снова все цвета приглушенные и не кричащие, мебель примерно одного и того же типажа, все было слишком похожим и я, расчувствовавшись, улегся прямо на коврик у дивана, и обнял его. Он мягкий был, очень мягкий. Юнги сделал то же самое с диваном. Мы переглянулись с ним и рассмеялись в голос. Он смеялся своим низким голосом, а я своим - высоким. В этот вечер мы с ним долго сидели на улице, он рассказывал мне что-то из курса астрономии, говорил, что знания, по сути, бесполезные, но очень могут быть интересными. Да, действительно, мне было интересно. Снова раздельные кровати и комнаты. Теперь уже было как-то непривычно просыпаться без него, не слышать шаркающих шагов Тэхена по дому, того, как он зауныло сутками напролет тянет одну и ту же мелодию из медальона Сейлор Мун, без его игр. Но это скоро прошло, я словно на несколько дней окунулся в то, в чем чувствовал себя несколько лет счастливым. Счастье снова долго не продлилось. Какое-то слово Юнги меня раззадорило и ужасно выбесило. Я накричал на него, обложил трехэтажным матом и скрылся теперь уже в своей комнате. Он не трогал меня, а я поймал себя на мысли, что перестал на него искренне злиться, когда накричал. Я снова себя чувствовал как последняя тварь, злился и разбил зеркало. Снова появилось желание стрелять или разрушить что-то прекрасное. Весной я разбил два зеркала из-за того, что я спокойно не мог смотреть на свое отражение. Сам себе я казался каким-то нескладным, нелепым и вообще хотел перестать говорить, потому что в двенадцать с половинкой у меня началась ломка голоса. Юнги все говорил мне на все мои проблемы, что "это возрастное и это пройдет", а еще, что "это ничего страшного". Мне же казалось это глобальным и мерзким. Я часто задавал себе вопрос "почему со мной?". Но ответа не было. Так было тяжело из-за того, что никто не объяснял и не говорил со мной сразу, поэтому потом, когда Мин попытался серьезно со мной поговорить об этом, я счел это оскорблением и кинул в него стакан. Промазал, слава богу, я бы себе не простил, но стакан был классный, мне он нравился. Это был стакан Юнги. Я снова ушел к себе. В тринадцать лет, когда я встречал очередную осень, появилось усиленное желание стрелять. Я знал, что у меня там патрона три лежит, и стрелять здесь нельзя, несмотря на то, что территория друзей Юнги. Но я однако же взял свой беретта 92 и, как крутой, сразу же снял с предохранителя. Вышел на улицу без теплой одежды в поисках мишени. Злой и в одной футболке я расхаживал по улице, пока Юнги спал себе мирно в своей комнате. Мне хотелось сделать что-то назло Юнги, не знаю, почему. Возможно, я думал, что этим самым докажу ему свою независимость от него. На самом же деле прекрасно понимал, что никуда мне от этого не деться, что я по-прежнему остаюсь зависимым от него. И это безысходное бессилие пред отвратительным чувством обязанности. Мне не хотелось быть обязанным. Мне хотелось быть с ним наравне, хотелось с ним разделить обязанности. И эта злость, отчаянье наконец-то вышли наружу. Я увидел свою цель, она вылизывалась на крыше дома. Она была чья-то, кто-то держал здесь кошку, у кого-то был питомец и кто-то любит эту серенькую и пушистенькую. Я выстрелил. Спустил курок. И промазал. Был зол и не собрался. А промазал специально, рука дрогнула и глаз видел, что мажу. Я просто заранее знал, что не гожусь даже на это дело. Никуда непригодный. Думал, что все-таки смогу и буду помогать друзьям Юнги, чтобы он... он... гордился мной? Похвалил меня? Чтобы понял, что я тоже не пустое место? Я ушел прочь. Замерз ужасно. Ходил туда-сюда, непонятно где. По этим темным местам, по чужой территории, я шел и чувствовал, что нет мне места ни здесь, нигде вообще. Хосок сбежал и бросил меня, потому что я мешал ему. Юнги я тоже мешаю. Я не могу найти своего места, потому что ничего не умею, все, что могу - стрелять. Я снова стреляю, прицелившись и отстреливаю ветку дерева. У меня ком в горле, злость и грусть. Я то хочу сжаться внутри самого себя, то хочу выпустить все наружу и ни к чему так и не прихожу. Почему я? Почему мне? Я встречаю в темноте Чимина. Он сразу же влепляет мне звонкую пощечину, сжав губы в тонкую линию. Он зло шипит: - Как же я ненавижу твоего брата. Как же я ненавижу его за то, что ты есть в жизни Юнги. Ты ошибка. Лучше бы ты так и остался один, - он хватает меня за руку и тащит к дому Юнги. Я иду, а его слова эхом в голове ударяют по ушам. Так больно, но я держусь. Как только мы подходим к дому, Чимин снимает с себя куртку и надевает на меня, а я еще не понимаю тогда, но уже догадываюсь, что это все показуха перед Юнги, чтобы показать, какой он молодец и благородный. Он стучит в дверь, зло смотря на меня через плечо. - Ненавижу... - и дверь открывает Юнги, который, видимо, обувался. В руках его куртка моя, на его плечах собственная. Я сглатываю, потому что он тоже искал, тоже хотел меня найти. Мне больно, я скидываю куртку Чимина и, сбрасывая обувь, прохожу в дом, бросая этому благодетелю: - Пошел нахуй, ублюдок, - слышу только успокаивающее Юнги "Чиминни". Конечно, он же Чиминни, а я чертово недоразумение, которого на свете и быть не должно было. Я ставлю стул к окну, беру пачку печенья и молока. Пью прямо с горла, ем вкусную выпечку Юнги и плачу беззвучно, смотря на луну и проклиная ее. Зачем она так со мной? Она ли виновата? Кто виноват, что я никому не нужен? Что обременяю только Юнги? Мне стоит уйти? Стоит, да? Юнги садится по правое плечо от меня, я ставлю молоко на пол, а он укладывает свою голову на мои колени. - Вкусно? - С шоколадной крошкой вкуснее, - говорю я, роняя слезы на его лицо. Я вытираю их с его щеки и своих. - Но все равно вкусно. Юнги, - он поднимает свою голову и садится напротив меня, у моих колен и кладет на них свои ладони, заглядывая в мои глаза. - Ты не понимаешь меня. - Понимаю, - он тихо похлопывает мои колени. - Я только мешаю тебе, я знаю, но не знаю как с этим бороться и чем могу помочь тебе. Я бесполезен тебе и... - я закрываю лицо руками. Какие-то непонятные чувства в тот момент с потоком свежего воздуха ворвались в меня. - Все хорошо, Чонгук. Все скоро пройдет. Все проходит и это пройдет. - Меня ненавидят все твои друзья. Меня ненавидит брат. Зачем я тогда? - Юнги гладит меня по коленям, утыкается в них лицом. - Мне дороже тебя никого нет, - я перестаю плакать после этих слов и спускаюсь к нему, на пол. Обнимаю его крепко-крепко и утыкаюсь в его грудь. Мы с ним уже практически одного роста. - Чимин сказал, что я мешаю тебе, - он зарывается в мои волосы и гладит их, перебирая. - Мне виднее, думаю, - и я снова хнычу от непонимания того, что со мной происходит. - Может, ты просто скучаешь по Хосоку? Я заливаюсь слезами. - Может быть. На самом деле, я в те минуты редко вспоминал брата. Я большее свое время думал о Юнги, думал о своей негодности и бессилии. В этот знаменательный вечер я начал понимать какого оттенка моё отношение к Мин Юнги. После того, как я успокоился, я зачем-то засмотрелся на него. Я почувствовал успокоение в каком-то новом для меня волнении. Новые чувства, чувства притяжения к Юнги. Это было другое притяжение. И я подался зачем-то вперед, зачем-то положил свои ладони на его плечи и коснулся его губ своими. Это был мой первый поцелуй, если можно назвать так. Юнги сказал, чтобы я так больше никогда не делал и ушел первым. Снова оставив меня. Он оставлял меня всякий раз, когда не мог справиться сам. Я не сердился, только пусто внутри становилось невыносимо.