Туманное утро

Я расставляю мишени вокруг заднего двора, шмыгая носом, вытирая тыльной стороной ладони сопли. Поправляю развязавшийся шарф, нервничаю, в порыве злости и вовсе скидываю его с себя и снимаю капюшон. Снимаю перчатки, кидаю в снег рядом с шарфом. Последняя мишень установлена, я отхожу на другую сторону заднего двора, с неба начинает крошить мелкими холодными каплями снег. Я вздыхаю, заряжаю пистолет. Замечаю, что руке он уже не такой тяжелый и увесистый, сейчас он намного легче, и оттого управление не идет, я мажу раз за разом. Сплевываю и зло пинаю стоящую рядом деревяшку, ломается и падает в сторону. Блять. — Сука, — я снова сплевываю, вздыхаю, зло рычу. Закрываю глаза, выдыхаю, настраиваюсь снова. Закрываю глаза, переминаюсь с одной ноги на другую, расслабляюсь. Целюсь — попал. Целюсь — попал. Целюсь — мимо. Целюсь — попал. Я вытираю сопли красной рукой, вздыхаю. Ставлю новые мишени. Отхожу, стреляю. Целюсь — попал. Целюсь — мимо. Целюсь — мимо. Я вздыхаю. Не есть хорошо, нужно уметь попадать с первого раза. Я стал слишком растерянным, притупился, зря я. Нужно собираться, нужно взять себя в руки. У меня скулы сводит. Я снова переминаюсь с ноги на ногу. И так целый день. Уже солнце садится, красное-красное. Мороз уже исщипал мои щеки и руки, исщипал всего меня. Я только больше злился, только больше сил затрачивал. Это был ужасный день. Я зажимал нижнюю губу и переминался с ноги на ногу. Помню, как услышал шаги за спиной, но слишком поздно обратил на них внимание. Теплая рука Юнги улеглась на мою холодную, он устроил свой подбородок на моем плече и еле слышно произнес, отрезвляющее: — Тихо, спокойно. Помнишь, что говорили тебе? — и он слово в слово говорит вместе с моим братом: — Только если успокоишься и соберешься у тебя может получиться. Расслабься, — говорит словами моего брата, я сглатываю, внутри непонятный ком обиды, грусти и еще чего-то мерзкого и гадкого. Я сглатываю этот ком и закрываю глаза, как раньше. Его шепот продолжает, теплые губы слегка касаются моего уха, когда говорят: — Ничего, что не попадаешь. Не злись — иначе тебе никогда и никуда не попасть. Учись управлять своими эмоциями — тогда будет тебе успех. Если ты напуган или зол, то никто не должен видеть этого. Твои чувства — самое слабое и уязвимое твое место. Не дай ударить по себе, Чонгук, — и он, прицелившись, моей рукой стреляет мгновенно по мишеням, попадая в одну за другой. Точно, безошибочно и хладнокровно. — Пошли домой, уже поздно. Ты замерз. Я понял, что лучше промолчать, тем более, говорить что-либо желания не было, внутри все тот же ком, прямо на сердце ком. Я поставил замерзшими руками на предохранитель и последовал за Юнги. Я, если ты заметил, брат, всегда следовал за Юнги, даже когда этого сам не замечал. В доме снял с себя куртку, Юнги кинул на диван свою верхнюю одежду, мою шапку и перчатки. Я молча, на него не глядя, направился в ванную набрать себе горячей воды и согреться. Я, похоже, действительно слишком замерз. И, похоже, эти слова не лезли из моей головы. Юнги напомнил мне брата. Это было нехорошее чувство тоски по нему. Впервые за долгие годы сердце забилось чаще от воспоминания о нем. Черты лица его слегка размылись в моей памяти, и я, наверняка, встретив его, не узнал бы. Горячее прикосновение к моей заледенелой коже остановило. Я повернулся к Юнги, его руки были под моим свитером на талии, и это как-то меня… я почувствовал себя увереннее. Почувствовал, что не один я его… что и он хочет касаться меня. Что бы ни значило это прикосновение, оно приободрило и оказало нужную поддержку. — Расскажи мне про Хосока, — попросил я, отправляясь в ванную. Я лежал в горячей ванной, от воды поднимался пар к потолку, Юнги сидел на небольшом коврике, подпирая спиной бортик ванной. Я то и дело гладил его мягкие волосы своей размякшей горячей и мокрой рукой. Мне нравилось чувствовать его пряди на своих пальцах. — Я научил стрелять Хосока перед тем, как ушел сам. Мне точно было нельзя начинать — зрение из-за этого начало портиться, астигматизм и еще кое-какая легкая ерунда. Твой брат в признательность подарил мне именной пистолет, тот, который ты так часто держишь в своей руке. Я сделал из него один единственный выстрел — насмерть. И больше не стрелял, только сегодня. Я не хочу стрелять, Чонгук. Убивать не хочу. Никогда не хотел. И в этих делах участвовать не хочу, — Юнги немного помолчал, я не стал мешать ему собираться с мыслями. — Я вернул Хосоку пистолет со словами, что он его сбережет, — у меня в груди екнуло, я закрыл глаза, боясь, что случится что-то отвратительное — боялся, что заплачу. Мне было уже нельзя, я стоял на пути взросления. — А теперь он у тебя. — Забавно, — Юнги развернулся ко мне, заставив прижать колени к груди и немного смутиться непонятно чего. — Что забавно? — Перед тем, как исчезнуть, он сказал мне по поводу пистолета то же самое. Он сказал, что он меня сбережет, чтобы я стрелял только из него. Этот зрительный контакт — один из многих красноречивых и самых болезненных, когда мысли передаются на расстоянии, глазами. Я не просил его больше, но он тренировал меня, давал советы и заставлял меня делать перерывы на чай или горячий шоколад. К Намджуну я ходил теперь реже семи раз в неделю. У него появились дела, и атмосфера сгущалась, даже дружелюбный Сокджин стал закрытым, а Чимин все реже нападал на меня взглядами. Тэхен бы мне все рассказал, но я его, как на зло, не мог увидеть. Он тоже был чем-то занят. И вот, утром, когда я уснул на кровати не раздеваясь, а Юнги не стал меня будить, я проснулся от грубых прикосновений чужих рук. Меня скрутили, пока я спал, проснулся я, к сожалению, в процессе подъема, когда руки уже были связаны. Взгляд принялся судорожно метаться по сторонам, в панике и рефлекторно я пытался вырваться, но не удавалось. Юнги уже не было рядом со мной. Сердце пропустило удар. Нужно было каким-то странным образом сообщить Намджуну, нужно было придумать, но на тот момент сердце выстукивало в бешенном ритме лишь одно имя, глаза искали лишь одно лицо, руки пытались освободиться лишь для того, чтобы снова прикоснуться лишь к одному человеку. Злость и страх смешались во мне. Два взаимоотупляющих чувства. Они убивают человека и друг друга вместе. Я сымитировал, что продолжаю бороться и вырываться, на самом деле уже не старался, чтобы ослабить бдительность и внимание, пока они спускали меня по лестнице, держа за расставленные в разные стороны локти. Это были среднего телосложения парни, и теперь, когда я проснулся, уже не мог сказать, что они вселяют в меня столько ужаса, как это было по началу. Черные куртки, цепи — все по последней моде наемников, как в фильме, как по всем стереотипам и представлениям «плохих парней». Внизу, на белом диване, в самой середине сидел Юнги, а по бокам крупные парни. Они завязали Юнги зачем-то глаза и руки и оба пристально наблюдали за каждым его вздохом. Что происходило я не понимал. Просто хотелось, чтобы это закончилось поскорее. Правда, уверенности в том, что это закончится, у меня не было. Вид Юнги выбил уверенность из-под моих ног, я действительно почувствовал холодок по спине, усталость и слабость не только в своих уже начинающих крепнуть ногах, но и во всем теле. Эти двое, что вели меня, остановились перед диваном, на котором сидели еще двое. Заговорил тот, что сидел по правую руку от Юнги. Он приобнял того за плечо и лживо-дружеским тоном начал: — Шуга, ну мы же с тобой не чужие люди, правда? — Юнги молчал. Лицо его вообще не выдавало никаких признаков беспокойства. Это заставило меня испытать страх за двоих. Я не мог стоять нормально на ногах, я не чувствовал под собой землю, и с моих висков стекал пот за шиворот свитера, который я тогда так хотел снять, он внезапно стал колючим и неудобным. — Ладно. Может, начнешь все-таки говорить, Шуга? Мы мальчика привели. Кто он? Познакомь нас? — Ты очень смелый, раз решил прийти на территорию Мона, — парень вздыхает, качает головой. Кивает одному из тех, что держат меня. — Шуга, скажи, а это тот самый мальчик, что два года назад мне руку прострелил, да? — Юнги снова не выдает себя, а вот я по-прежнему боюсь. Я не узнаю этого парня, я забыл его внешность, но теперь он не кажется мне таким уж и большим. — Просто знаешь, а я ведь немного злопамятный, — слышу звук снимающегося с предохранителя пистолета. — И мой девиз — око за око. Ты же знаешь, да? Думаю, мы просто с тобой немного не так поняли друг друга. Мы же друзья с вами, разве нет? Так почему ты не хочешь помочь нам помочь вам? От тебя всего-то требуется намекнуть нам о месте нахождения вашего врага, который подставил вас, бросил разгребать все это дерьмо. Шуга, просто намекнуть, а ведь дальше-то мы сами, — но Юнги молчит. Парень вздыхает, только открывает рот, чтобы говорить, как тихий и спокойный голос Юнги вырывается из облака тишины: — Ты же знаешь, что я больше не состою нигде. Я ничего не знаю и не хочу ввязываться в ваши дела. — Шуга! Ну Шуга, ну почему же ты такой? — с наигранным сожалением. Его рука приземляется на колено Юнги — должен был получиться дружеский жест, а получилась угроза, которую я близко воспринял к сердцу. У меня тогда щемило сердце за Юнги, я не мог успокоить себя. Слезы, крик и вся сила свернулась в маленький хаос внутри меня и ураганом в одном месте сверлила внутри меня дыру. — Ну ведь если бы ты ушел, как говорил, ты бы стал от нас прятаться на территории Мона? Ну нет же, конечно. — После того, что вы сделали два года назад… — Юнги резко обрывает голос парня, снявшего с предохранителя пистолет: — Не надо было хамить. Ты слишком остр на язык и изворотлив. Не нужно с нами хитрить, Шуга. На лице Юнги появилась тень улыбки, что не понравилось ни одному из присутствующих. Тот, в которого я стрелял два года назад выстрелил. В мое плечо. Я поправляю куртку на своих плечах, совсем холодно. Прошло всего полчаса с тех пор, как я спускался к Юнги. Пока я все это писал, вспомнил пережитое и стало как-то не по себе. Я вздыхаю. В который раз уже проверяю окно — чисто. Вздыхаю снова и иду вниз, к Юнги. Не могу терпеть и ждать, несмотря на то, что именно за неимением этих двух качеств во мне, часто получаю печальные взгляды Юнги. Я тихо открываю дверь, он по-прежнему спит. Кожа на руках настолько кажется прозрачной, что мне чудится, будто я вижу его кости. Юнги. Снимаю обувь, взглядом не отрываясь от левой руки, сжавшей в кулак простынь. Скидываю куртку и беру его пальцы в свои, присаживаясь к подножию кровати. — Юнги, — улыбка в голосе не может не появиться, я счастлив, что наконец-то увижу его. Мне необходимо увидеть, у меня, если я долго не смотрю в его живые, но болезненные глаза, все тянется вниз ужасно тяжелыми комьями. — Вставай, Юнги, — слегка трясу его за плечо, он медленно открывает глаза. Свои чернющие сверкающие болезнью глаза. Медленно моргает — три раза — ищет меня и быстро находит. На лице улыбки не появляется, но его тонкие пальцы переплетаются с моими. Я улыбаюсь ему, он может не напрягаться. Я, если будет нужно, за него всегда улыбаться буду тем, кому он не хочет. — Доброе утро, — говорит он, разлепляя свои губы. — Сколько я спал? — Практически одиннадцать часов, — глажу его руку, а он отводит взгляд. — Прости, не сдержался, разбудил тебя. У нас есть три часа еще перед тем, как за нами приедут. — Нужно было разбудить раньше. Почему раньше? — он поворачивает ко мне голову. — Тэ говорит, что опасно, не стоит рисковать. Знаешь, проще было бы уже сдать Хосока. Ты ведь прекрасно знаешь, где он, — я сжимаю в своих руках его ладони и целую. Он вымученно гладит мои пальцы. — Мне уже плевать на Хосока и я не вижу в нем столько положительных черт, чтобы они перекрыли отрицательные. И у тебя, и у парней из-за нас с Хосоком проблемы. — Ерунда. Ты — никакая не проблема. Ты столько сделал, ты очень помогаешь. А вот твой брат — тот еще дурень, конечно. — Я хотел бы делать больше, — и я снова, как полчаса назад, забираюсь на его постель в одежде и обнимаю его тело, зарываясь лицом в его лохматые волосы. Они суховаты и стали немного жестковатыми. — Юнги, я хочу заставить тебя приготовить нам завтрак. Помнишь, раньше ты готовил мне обалденные кашки и фруктовые салаты? Давай, как раньше? — мне ножом по сердцу от того, что заставляю его вставать лишний раз, но Юнги хочет быть нужным, как когда-то хотел быть нужным я. Ему просто необходимо почувствовать себя не бесполезным, моей защитой. Он должен знать, что по-прежнему для меня нет человека мудрее и сильнее. Любимее тоже нет. Это помогает, он привстает, а я отстаю от него. Встает он легко, поднимается на ноги и передвигается тоже легко. Я следую за ним по пятам, наблюдая за его телом во время ходьбы. Светлый весь, поседевший, лохматый, белоснежная кожа. Ни одной отметки на нем не остается, потому что я слишком нежен к нему, слишком трепетен к нему и мне никак не подавить это желание оберечь и укрыть собой в любой момент. Но Юнги и сам не из робкого десятка. Скорее из нас двоих ему досталась роль обороняющего, а мне атакующего. Пока Юнги готовит, я завязываю свои руки вокруг его талии и укладываю подбородок на его плечо. Ему это мешает — однозначно, но он молчит. Молча терпит в процессе всей готовки. — Чонгук, не мешай мне, — говорит, а я отхожу. — Долго еще готовить будешь? — Минут двадцать. — Я тогда к себе, позовешь меня, — Юнги поворачивается ко мне. — Куртку надень. Чонгук? — я взглядом посылаю ему вопрос, мол, что такое? Он наклоняет меня к себе и целует на моей щеке шрам, целует сквозь ткань моей кофты плечо, в которое мне дважды выстрелили два года назад. — Что такое, Юнги? — я еле ощутимо касаюсь губами его шеи. Он вздыхает и по взгляду я все понимаю. — Все хорошо, не бойся, Юнги. Я уверен, что все будет хорошо, — я не верю, на самом деле, и боюсь жертв. Боюсь, что жертвой может стать один конкретный человек, вот это действительно то, что пугает по-настоящему. Я целую его в щеку и ухожу без куртки на свой чердак, откуда мне доводится следить. Я в окно, а там лишь туман. Туманное утро. Наше с Юнги утро всегда туманное, неважно, есть ли солнце или нет. Постоянно неясное будущее и ничего не видно за горизонтом, все как сквозь пелену, сквозь эти природные туманности. Вот так мы и живем, не видя ничего перед собой, только друг друга вблизи. Я открываю ноутбук и продолжаю на том, где закончил. С перерывом в жалкие секунды — второй выстрел. Я сжимаю нижнюю губу, чувствую, как ноги от боли подкашиваются и роняют меня вниз, но упасть не дают сильные руки посторонних. Юнги не реагирует никак, даже когда с него снимают повязку. — Что, Шуга, не жалко мальчика? — удивляется парень по правую руку от него. — Да вы все тут, я посмотрю, отбитые. Друг друга мочите и о своей шкуре только думаете, — усмехается он. Я всхлипываю от боли, не в силах контролировать себя. — Держите пацану руки, а мы с Шугой пойдем на кухню, он сварит мне кофе. Правильно? — они спокойно уводят Юнги, а я, зажимая губу чувствую свое бессилие и надеюсь, что я умру, чтобы больше не смотреть в глаза Юнги, которого я уже в который раз не могу защитить. Я так хотел защитить, а я абсолютно безоружен. Но тут в голову приходит идея. Безумная, потому что вероятность того, что она увенчается успехом невероятно мала. Я собираюсь с силами, дышу ртом и стараюсь игнорировать боль в левом плече. Ах, как же хорошо, что в левое плечо. Прием, который я собирался сделать в тот момент, Намджун показал мне не так давно и отработать его как следует у меня не было времени. Я молился, чтобы все вышло. Я, воспользовавшись тем, что оба расслабились и держали меня не так сильно, резко выдергиваю правую руку, и, благодаря этому, у меня, с освобожденной правой стороной, получается идеальный наклон для того, чтобы заехать со всей силы пяткой по лицу того, который держал меня за левую руку. Пока второй снимал пистолет с предохранителя, я уже отключил первого мощным ударом по голове. Однако два выстрела второго застали меня врасплох, и только то, что он промахнулся на какой-то жалкий миллиметр, спасло мне жизнь. Левая щека кровоточила, она была задета, но несильно. Услышав выстрелы, в комнате сразу же показались двое и Юнги. — Без шуток, — сказал тип напротив меня. У него был отвратительный шрам на пол-лица, мерзкий. Я, глядя ему в глаза медленно начал вставать, придерживая левое плечо, так как кровь, кажется, принялась идти сильнее. — Что это за мальчик, Шуга? Он как-то связан с Хоупом? — но Юнги молчал. Я смотрел в глаза парню, направившему на меня пистолет, и не мог ничего больше придумать. — А вам все знать надо, — выдал я, шипя. Я злился от боли и от бессилия. Все четыре пары глаз уставились на меня. — Напоминает мне он Хоупа, — усмехается, как я понимаю, главный из всех присутствующих. Только он отдает Юнги в руки другому парню, Мин быстро ориентируется и, провернув ловкий захват, вырывает пистолет у держащего. Получает мощные удары в челюсть, но успевает выстрелить. Выстрел в сердце — раз. Пока мне к виску приставляют пистолет, Юнги без тени страха стреляет в парня, который вел все переговоры. Тоже в сердце. — Вот же ты мразь, — шипит со шрамом. — Вы не имели права находиться на нашей территории без разрешения или весомых на то причин. Нет разрешения, нет причин — нет сожалений, — Юнги выстрелил в держащего меня еще на слове «разрешения», закончил он тогда, когда я упал на колени. Он резко откинул пистолет в сторону и подбежал ко мне, помогая встать. — Все хорошо, Чонгукки, парни скоро будут здесь. Потерпи, — и, сняв с себя кофту, разодрал ее на две части, чтобы хоть как-то попытаться остановить мою кровь. — Прости, я бесполезен, — я уткнулся в его плечо, у меня все еще слегка подрагивало все тело. Я не верил, что это конец. — Все хорошо, Чонгук, — и Юнги закрыл глаза. Я высвободился из его рук и достал из его же кармана глазные капли. Он открыл глаза и чуть откинул голову назад, я, придерживая его за затылок, закапал глаза по две капли в каждый и помог ему пройти к дивану. — Прости меня. Прости, что мой брат есть, что от него столько проблем. Юнги, прости… — его ладонь накрыла мои губы, он с закрытыми глазами покачал головой. — Не извиняйся. Это ты прости, что не вытащил тебя оттуда, а затянул еще глубже. Они уверены в том, что я знаю, но мне известно не больше, чем всем вам, и из-за этого все это дерьмо, — я поцеловал его ладонь и придвинулся ближе, чувствуя, как левое плечо немеет. — Я должен забрать с собой кое-что, — с этими словами я встал с дивана и, перешагивая через еще теплые трупы, направился в нашу с Юнги спальню, которая изначально была моей комнатой. Забрал патроны и пистолет, вернулся к Юнги. Услышав мои шаги, он сказал: — Я рад, что тебе не пришлось испачкать рук. Этого я хотел меньше всего, когда забрал тебя к себе домой. Дверь резко распахнулась, вошли вооруженные парни и, увидев картину происходящего, кинулись к нам. Юнги, пока мы ехали к Чимину, рассказывал все произошедшее, а сам Чимин обрабатывал мои раны. Создавалось такое впечатление, что он из-за злости делал мне больно, но нет, он был абсолютно спокоен, потому что Юнги попросил его сберечь мою руку. За рулем Джин, рядом с ним Юнги, а мы с Чимином на заднем сидении. Намджун и его люди отправились «развозить трупы по домам». Хорошо, что я успел показать пальцем на живого, а то не обрались бы бед. Это, кажется, было даже хорошо, что он остался в живых, не придется рассказывать самим о случившемся. Пока мы ехали и раны мои обрабатывали, я чувствовал себя прескверно. Снова я не смог защитить Юнги, а вместо этого ему пришлось напрягаться. Это ужасное и скверное чувство, выжигающее внутри дыры. Я ненавидел себя.