Туманное утро

Дом у Чимина был небольшой и тоже светлых тонов. Это навело меня на мысль о том, что каждый дом был обустроен так, чтобы в него мог спокойно зайти Юнги и почувствовать себя комфортно. По крайней мере, дом Чимина — точно для удобства Юнги. Я сидел на салатовом коврике с толстым ворсом в комнате Чимина, на кровати сидели Сокджин и Юнги, они переговаривались о том, что случилось, а я тогда все никак не мог прийти в себя, только болезненные процедуры «залечивания» этого докторишки-самоучки давали мне понять, что я все еще здесь, я жив и все присутствующие здесь тоже, что есть какой-то смысл еще, что все «еще», а не «уже». И когда дела обстоят именно так, значит есть возможность исправить. Только что я должен был исправить? Я по-прежнему не чувствовал и не знал. — Мы покурить, — бросает Юнги, и они выходят из комнаты. Мне даже смешно становится, уже не обидно. Я ведь к тому времени и сам периодически покуривал, не так часто как они, но все-таки. Мы остаемся вдвоем, Чимин бинтует мне руку. — Что, не защитил Юнги? — в голосе нет усмешки, а взгляд сосредоточен, руки аккуратные и умелые в своем деле. Чимин хороший специалист, несмотря на то, что самоучка, — это даже не оговаривалось, не то что подвергалось сомнению или спору. Я зло сжал тонкие губы в линию. — Конечно, это тебе не ногами на меня махать. Труханул, да? — я зло вскочил на ноги, я, черт возьми, никогда не отступал, когда дело касалось Юнги, в каком бы смысле это не было употреблено, это чистая правда. Я сейчас очень хорошо вспоминаю, как в тот вечер потрескивала настольная лампа. У Чимина в доме всегда горел свет, он даже спал, не выключая его. Возможно, это и был его скелет в шкафу, возможно, он боялся темноты или чего-то в этом роде. Треск лампы раздражал меня в тот вечер как никогда сильно, он был зудящим, как сам Чимин, который тогда видел меня насквозь. Он и теперь, если честно, видит меня насквозь. Угадывает с точностью истинного доктора мои больные и уязвимые места и холодно радуется им. — Я, ублюдок, чтоб ты знал, никогда не трушу! — выкрикнул я, зло кидая на него взгляд. Он усмехнулся лишь уголками губ, потянул меня за ногу, заставляя сесть обратно и спокойно сказал: — Сиди, оставалось только завязать, из-за твоих психов разбинтовал половину плеча, — я злился ужасно, но плечо действительно болело, когда его не сжимали крепкие бинты, двигаться было даже сложно. Я терпеливо, насколько это было можно в тот момент, ждал, пока Чимин меня бинтовал. — Да знаю я, что ты не трусишь, — добавил Чимин, лампа продолжала трещать. — Хосок тоже никогда не боялся. А страх должен быть всегда. И знаю я, что у тебя он есть, что в меру, — он закрывает руками лицо и хорошенько массирует кончиками пальцев свои глаза, трет их и снова вздыхает. — Знаю, что ты надежный и неплохой. Ты не можешь быть плохим, потому что столько лет живешь с Юнги, — и он, никуда не уходя, закуривает при мне, протягивает мне сигарету со словами: — На, успокойся, — и я прикуриваю от него, откидываюсь на этот приятный толстый и мягкий ковер. Правда, делаю это аккуратно, потому что плечо стянуло и двигаться тяжеловато становится. Он тоже укладывает себя на этот ковер и зажимает сигарету своими пухлыми губами. — Юнги убьет меня за то, что я тебе сигареты предлагаю. — Я скажу, что сам взял. — Я должен был бы в таком случае, как правильный взрослый, отобрать у тебя сигарету. — Да ладно. Чимин боялся косых взглядов Юнги — это было понятно давно. На ковре было так хорошо, и пол был прохладный, немного остужал разгоряченную кожу. — Кстати, на щеке у тебя шрам останется. Я ничего не сделаю. На плече от пуль. Хорошо, что хоть вытаскивать их было несложно, они вошли не так глубоко, как мне сначала показалось. Я швы наложил, конечно, аккуратно, но останется все равно, я тут бессилен. — Ты мне жизнь спас? — он тихо рассмеялся и чуть не подавился дымом. — Дурак совсем? Просто сохранил тебе дееспособность руки, и с щеки вытер кровь. Если бы ты был при смерти, я не стал бы тебе помогать, потому что по-прежнему считаю, что ты Юнги только в тягость. А так, просто калекой не оставил, так бы ты обременял его еще больше, поэтому только, — я не злился на эти его слова. Не могу сказать, что после этого разговора пропитался любовью к Чимину, простил все его слова, ухмылки и то, что при первой встрече он чуть меня не задушил, но злиться на него стал не так часто и не на все его слова. У Юнги просто не могло быть плохих друзей. Только вот ты, брат, кажется, слегка запятнал репутацию его. Ты, кажется, не очень-то и хороший парень. Я вспоминаю о тебе и не могу назвать какой-то хорошей черты. Такой черты, чтобы она перекрыла собой все то дерьмо, что ты оставил за собой расхлебывать нам. Мы с Юнги спали на кровати Чимина, а он перебрался в гостиную. Только вот мы не спали. Я не мог уснуть, и Юнги тоже. У Чимина была удобная кровать, но даже мягкий матрас не сглаживал случившегося сегодня. Внезапно — я помню это острое желание в себе — я захотел стать ближе к Юнги, но двигаться в данном положении мог с трудом. Это было еще отвратительнее. Чувство того, что я хотел, было странным. Я хотел чего-то непонятного, хотел, чтобы Юнги забрал у меня все переживания, потому что они тяготили меня страшно. Я знал, что он может это сделать. Однако чувствовал, что это я тот, кто должен был забрать боль его, а не он мою, поэтому я лежал молча, просто закрыв глаза. — О чем думаешь? — спросил он, перевернувшись на бок ко мне лицом. У меня глаза щипали, грудь давило и изнывало-выкручивало плечо. Я понял, что когда ты старше — переносить боль становится все невыносимее, потому что показать это ни в коем случае нельзя. Ребенку можно, а взрослому нет. Поэтому я проглотил все это вместе с комом в горле и сказал: — О том, как нам быть дальше. — А как нам быть? — Юнги по-доброму улыбнулся — это было хорошо слышно по голосу. — Что-то случилось помимо того, что я пристрелил трех убийц, а тебе слегка задели плечо? — я повернул к нему голову. На самом деле он очень переживал за меня, просто нашел нужным придать сложившейся ситуации менее мрачные оттенки, чем они являлись на самом деле. — Я не смог тебе помочь. Вот что случилось. Я всю жизнь, сколько живу рядом, никак не могу… тебе меня жалко и это делает только… никто не верит, что я стараюсь, я сам себе уже перестаю верить. Понимаешь, я хочу сделать лучше, хочу тебя... а у меня не получается. Из кожи вон лезу. Не могу соображать в таких ситуациях, Юнги. Я безнадежен, и никак не могу придумать, чем я могу оказаться полезен тебе, — он устало вздыхает, придвигаясь ко мне ближе. Это тепло целебное — тепло его тела. — Долго будешь заводить одну и ту же песню? Чонгук, ну что мне нужно сделать, чтобы ты перестал чувствовать себя так? Хватит, Чонгук. Именно твои расстройства мешают мне, я не могу нормально думать или заниматься делами, если знаю, что ты расстроен. Поэтому хватит уже. Ты так хотел выстрелить в кого-нибудь? — я резко вскакиваю, о чем очень жалею, шиплю и произношу: — Я хотел защитить тебя! Хотел быть нужным тебе! Это ты как не поймешь? Ты не понимаешь? Ты умственно отсталый? Тебе на пальцах объясняют! Юнги, это важно, пойми ты, идиот! — я встаю с кровати и уже иду к двери, у меня единственная мысль — уйти подальше от него, потому что я не могу, не могу понять самого себя. Мне хочется накричать на него, наброситься, разорвать его, поддаться злости. Но мне же хочется и остаться, и… и… и чего-то еще, оно слишком мутное и неясное, неуверенное, поэтому, конечно, проще выбрать злость и поддаться ей. Юнги опережает меня, преграждает выход. — Я понимаю, Чонгук, я все прекрасно понимаю. Ложись обратно, — я стою на месте, но уже растеряв половину своей решительности. Юнги знает, как действовать на меня, поэтому меняет свой тон на тот самый, интимный, и полушепотом добавляет: — Ложись со мной рядом, — проводит кончиками пальцев вдоль здорового предплечья, и я уже не злюсь совсем. Он часто пользовался и пользуется моим неумением противостоять ему, использует этот тон и взгляд. Эти миллионы его взглядов в одном единственном. И я иду за ним, аккуратно укладываясь на кровать, потому что плечо действительно заставляет чувствовать себя некомфортно. Его рука укладывается на мой торс, мягко и ласково поглаживая. Движения вверх-вниз, вверх-вниз. Такие плавные и приятные, они заставляют меня расслабиться. Это расслабление в теле отзывается неприятно-приятно-сладкой тянущей внизу болью. Руки Юнги… ему ведь наверняка придется этими же руками взять пистолет, от которого он отказался много лет назад. Он убил людей и наверняка об этом сожалеет теперь. Даже если жертвами были люди, достойные худшего. Его пальцы гладят все мое тело, полностью вся ладонь укладывается только на торс и плечи. Он приближается ко мне еще ближе, а я не могу двигаться, не потому что я очарован или что-то такое, у меня просто болит плечо. Мне сложно как-то придвинуться к нему, хотя желание быть ближе пересиливает, и я двигаюсь, приподнимая собственное тело, которое кажется невероятно тяжелым. Я игнорирую покалывания в плече и тянусь к нему, на одном лишь локте придерживая себя навесу, наваливаюсь на него сверху. Я неловко поджимаю нижнюю губу, не успеваю подготовиться или собраться, как Юнги переворачивает меня на спину предельно аккуратно, его губы касаются моих, а я уже готов отвечать, и даже в голове закрадываются какие-то мысли о том, чтобы перетягивать инициативу на себя. Это снова по-новому, по-новому с Юнги, которого я знаю уже столько лет. Мне так нравится его дыхание на моем лице, нравится, что он замечает все и старается вести себя со мной как с равным, хотя на самом деле знает и умеет намного больше меня. Он приподнимает немного ладонью мою голову, тянет на себя, пока мои губы встраиваются в более быстрый темп, активный и какой-то чересчур мокрый, глубоковатый, черт возьми. Губы Юнги отлепляются от моих и передвигаются на мою шею, я беззвучно открываю рот, закрывая глаза. Эта шея становится самым чувствительным на свете местом, потому что Юнги касается ее своим языком, целует, засасывает кожу, это непередаваемо фантастически. Я к нему еще ближе, закидываю здоровую руку на его затылок, притягивая к шее теснее, чтобы еще горячее, жарче этой чертовой зимой. Он сегодня убивал людей, мне сегодня прострелили плечо, а сейчас он тут, на мне, и все это на кровати Чимина. Мне четырнадцать, и это классно. Боже, просто плевать на все, если в итоге под конец дня Юнги сам будет меня целовать, мне не придется заставлять его, не придется просить и доказывать, что я большой уже. Хотя чего там, четырнадцать лет. Ну и где я большой? Где я взрослый, если мне тогда все еще кажется, что главное решение за силой? За эти два года я стал намного старше. Мне пришлось, так уж получилось. Так получилось, что когда ты лишаешь человека жизни, внутри тебя словно обрывается что-то. Убиваешь раз, два, три, а потом уже все, потом все важное оборвалось и нечему обрываться больше. Вот и я узнал. Правда, не на тот момент, чуть позже, но уже близко. Очень скоро я убью первого, но это будет всего лишь самообороной. Это будет несчастный случай, который подтолкнет меня к взрослению. И я закатываю глаза от удовольствия, закусываю губу, Юнги спускается вниз, выцеловывая ключицы и всего меня. У меня кружится голова, хочется стереть пот с лица, но пошевелиться страшновато, вдруг Юнги как-то не так поймет, вдруг что-то не то, вдруг… Он оглаживает мои бока совсем чувственно, так, как он редко ко мне прикасался в том возрасте. И у меня дыхание застревает словно, словно я никогда дышать-то и не умел. — Юнги, поцелуй меня, — я бы сам потянулся к нему, если бы не плечо, хотя это пустая отговорка самому себе. На самом деле я просто хотел, чтобы он поцеловал меня сам, — и он целовал, не стал ничего говорить, просто коснулся губ и дальше снова все так, как и должно было быть. Я первый проник в его рот языком, первый, уверен в этом, обвился вокруг его языка и случайно коснулся щеки со внутренней стороны. Он давал мне брать дыхание, давал все, что я хотел, распылял меня невероятно сильно. А много было надо? Очень мало. И вот, у меня встал, я это понял, когда случайно толкнулся к его телу, закинув ногу на его талию. Я резко отвел голову в сторону, отвел ногу в сторону, отлипая от его губ. Это было странно. Нет, конечно, мне в четырнадцать лет уже приходилось мастурбировать, я уже как бы знал, но… При Юнги такое случалось в первый раз, более того, он был в этом случае даже инициатором, и от этого становилось не лучше. Стало стыдно ужасно, неловко, что он дышит в мою шею и чувствует, как у меня упирается в его живот, как дергается и как я задерживаю дыхание, стараюсь будто слиться с простынями под своим телом. Видит и чувствует, что у меня из груди сейчас выпрыгнет сердце, слышит, как громко я сглатываю слюну. — Я… — начинаю и понимаю, что закончить не могу, не могу двинуться даже от стыда, от боли в плече. И снова Юнги спасает положение. — Пойдем, — он приподнимает меня аккуратно, опять-таки держа в голове, что у меня больное плечо, целует в щеку. Когда я встаю на ноги, то понимаю, что кружится голова, это не ускользает от глаз Юнги, несмотря на то, что освещение в комнате — луна сквозь приоткрытые шторы. — Голова кружится? — и я киваю. — Ничего, скоро пройдет. Пойдем, я тебя до ванной отведу, — и взял меня за руку. Он так сильно не распалился, как я, он казался вообще спокойным, даже тело его было прохладным. Мы прошлись по темному коридору немного правее, Юнги ориентировался в доме Чимина просто превосходно, что немного подзадело меня на тот момент. Мы остановились у двери в ванную. — Вот. Я подожду. — Не надо. Я потом лучше… дойду сам, — в доме Чимина все стало резко давить на меня, словно это видел он сам, словно стены могли ему об этом доложить, и мне становилось еще хуже. Я не хотел видеть Юнги, не хотел его прикосновений, даже к себе прикасаться в такой момент брезговал. Руки Юнги, когда я повернулся к нему спиной и только положил на дверную ручку два пальца, переплелись на моей талии. Он прижался к моей спине и крепко поцеловал в шею. — Все хорошо? — как было можно ответить что-то другое, если не: — Конечно. Юнги, отпусти меня, пожалуйста, — он, прошептав быстрое: — Прости меня, — уходит еще быстрее. Он, конечно же, винит себя в том, что делает. Он думает, что раз старший, не имеет права такого себе позволять, разрешать мне, но я же на тот момент об этом не думаю. Мне кажется, дело все в том, что Юнги просто брезговал мной. Я должен был вырасти скорее. Но как, простите? Я должен был отмотать время? Что я должен был сделать? Что собирался? Я быстро кончил в ванную, смыл водой и долго-долго злился на себя просто так, умывался холодной водой раз за разом, охлаждая свое тело. Я сидел на теплом кафеле и не мог привести свои мысли в порядок. Все было каким-то снова не таким. Снова хотелось к Юнги, и снова перед ним было стыдно. Вздохнув, я прошел по темному коридору и остановился у двери. Открыв ее, я понял, что ошибся, и эта комната — Чимина. Он не спал, сидел за столом с яркой настольной лампой и что-то писал. У него на кончик носа съехали очки и он, повернувшись ко мне, поправил их. — Чего гуляешь? — мне стало его жаль и радостно за него одновременно, что он не знает. А еще было стыдно за то, что я только что сделал в его ванной и мы с Юнги… на его кровати. — Я не туда пошел, да? — Чимин кивнул, он встал из-за стола, подошел ко мне и показал в противоположную сторону. — Прямо и налево, я дверь подержу открытой, чтобы было светло, — я удивился и почувствовал просто тройной укол вины, но молча кивнул и ушел. Юнги тоже не спал, он сидел у окна и курил. Как только увидел меня, затянулся в последний раз и закрыл окно. У меня с кончиков волос редко капала вода и руки были холодными, молча прошел и сел на свой край кровати. — Чонгук, — сзади руки Юнги на моих плечах. Он мягко погладил их, его руки были холоднее всего моего тела. — М? — О чем ты думаешь? Скажи мне честно, — я не сказал ему ничего, я промолчал, однако долго молчать не смог, не смог не сказать Юнги правду. Сказал, что стыдно, что у Чимина мне некомфортно, что перед самим Чимином неудобно, а больше всего хочется провалиться сквозь землю из-за Юнги. Он развернул меня к себе и поцеловал в губы, совсем мягко. Уложил на кровать и обреченно улыбнулся. Эта улыбка была хорошей очень, только вот мне было по-прежнему неудобно. — Я последний человек перед которым тебе должно быть стыдно, Чонгукки, — и я не смог больше смотреть в его глаза. После этого я очень быстро уснул, руки Юнги успокаивающе гладили. У Чимина мы жили полгода. Я даже привык к его ядовитым взглядам, которые уже просто придумывал себе. Он смотрел на меня нормально, уже я был ему не враг. Я узнал, что он умеет готовить несколько видов ядов, часто именно таким способом и убивает, не испытывая ни грамма сочувствия или сожаления о случившемся. К нему как-то несколько раз приводили Тэхена. Он был в отвратительном состоянии, худой и серый. Лица его стали касаться нехорошие тени голода, бессонницы и переживаний. Чимин растирал места уколов, а после, поправляя очки, уходил, словно намеренно оставляя меня наедине с ним. Тогда я присаживался ближе к Тэ и говорил. Просто рассказывал что-то. Это происходило на уровне подсознания, просто чувствовал, что должен сказать ему что-то отвлеченное. Он слушал меня и тоже начинал рассказывать, отвлекаясь от своих нехороших мыслей. Так мы с ним могли сидеть очень долго. Из-за травмы я некоторое время не мог прийти в себя и вернуться в строй, вместо Намджуна стал много времени проводить с Тэхеном. Он был как и всегда прямолинеен и ел свои «конфетки» из карманов домашнего халата с Сейлор Мун, курил, давал мне, и мы играли вместе с ним в приставку, зажимая между губ сигарету. От него я узнал, что Юнги, кажется, получил кое-какое важное послание. Нет, я, конечно, знал об этом давно, но Тэхен сказал более конкретизированно: — Это было на записи, что ли. Мы были, сидели все вместе. Намджун советовался с Джином по поводу новой подвернувшейся работки, я играл, а Чимин закапывал Юнги глаза. Тут вибрирует у Юнги телефон, он смотрит на экран, хотя Чимин ему запрещает, говорит, что нужно полежать еще какое-то время с закрытыми глазами, и резко выбегает из комнаты, а затем и из дома. Твой брат оставил ему «кое-какую вещь» — говорит потом сам Юнги. Почему я решил, что это запись? В руках у Юнги был маленький такой диктофон, он крепко сжимал его. Не сразу он, конечно, из воздуха появился, чуть позже, незадолго до того, как у него появился ты. После сообщения, которое получил Юнги, его как подменили. Он резко метался из угла в угол, был весь резок, и знаешь, глупость, но он как будто слеп временами. Глаза словно цвет теряли и расфокусировывались ненадолго. Ты спал, я помню. Была первая неделя. И они, парни, с Юнги очень ругались, они ведь говорили ему, говорили, мол, Юнги, этот пацан еще немало бед принесет, за Хоупом столько косяков, столько за ним людей, Юнги. Но он не слушал, огородился частично от нас. Только к Чимину приезжал, просил лекарства теперь уже на двоих. Чимин просто не мог ругать Юнги. Всем тяжело ругать его. Было ужасно страшно, — я помню, как Тэхен вздохнул тогда и на экране высветилось гейм овер — он проиграл, откинув легко джойстик в сторону, было не до игры. Ему стало тяжело, несмотря на то, что он принимал таблетки. А у меня от услышанного мурашки по коже. — Страшно наблюдать за таким вот Юнги, как в тот вечер, когда он ждал «кое-что» от Хоупа. Он нервничал — и это было видно, когда видно у Юнги — это заставляет пугаться… этим мы с ним похожи. У меня тоже как-то пару раз было видно, они все испугались сначала. Конечно, — он горько усмехнулся, зарываясь пальцами в свои волосы. — Кто не испугается. Чимин сначала подумал, что у меня эпилепсия. Но дело не во мне. Мне кажется, у Юнги и Хоупа было какое-то одно общее дело, что связывало их так крепко. Они ведь действительно были близки. И я думаю, что Юнги знает, где сейчас твой брат, — эти слова отпечатались под коркой моего головного мозга. — Он просто не может предать. Юнги предает сам себя, ради одного-единственного человека жертвуя мной, Намджуном, Джином, Чимином и тобой. Он, Хоуп, о чем-то попросил Юнги, о чем-то очень важном, поэтому. Я не злюсь ни на кого сейчас, Чонгук, хочу, чтобы ты знал. Я поэтому и ем «витаминки», — он при мне сыпет в рот горсть таблеток и хрумкает рьяно. — Чтобы не злиться, иначе… мне страшно, что могло бы быть «иначе». Люди иногда рождаются такими, Чонгук, рождаются, воспринимая все близко к сердцу. Из-за одной ссоры с родителями решают, что больше не нужны и сбегают из дому, ступают на беззаконную дорогу преступности, жалеют, а уже не могут вернуться, потому что «лицо, видите ли, замарали». Как родителям показаться крошке Тэхену, который взломал фирму, на которой они трудились, обанкротил и оставил бедствовать? Просто это уже давно не тот самый Тэхен. Нас как будто было всегда двое, только второй спал все время. С первой таблеткой он проснулся, заменив собой. Теперь тот Тэхен, который шестнадцать лет работал, спит, отдыхает, набирается сил. Я боюсь тех моментов, когда он просыпается. Ты его уже видел, Чонгук. Когда в первый раз встретил меня. Того Тэхена. Мы меняемся с ним, я единственный, кто сможет сберечь того Тэ, который однажды проснется и взревет от отчаянья и боли. Конечно, ведь его столько пичкают антидепрессантами, это естественно, что он недоволен. Я завидую Юнги, — говорит Тэхен и встает с дивана. Он спокоен, абсолютно, но на глаза его наворачиваются слезы, они крупным градом стекают по щекам, оставаясь в толстом ворсе ковра. Он из кармана достает зажигалку и сигарету. Прикуривает и очень глубоко затягивается. — Он ведь воспитал себе тебя. У меня нет Чонгука, который вырвет за меня глотку. У меня нет того, за кого вырву глотку я. Я только теперь и могу жалеть, жалеть самого себя, — и он уходит из комнаты, а я не решаюсь пойти за ним. Рядом со всеми ними чувствуешь себя отвратительно. Потому что они живут, находят место радостям, набираются сил, откуда-то берут смыслы жизни, а тебе пятнадцатый год и ты ничего не можешь, не можешь облегчить их жизнь, хотя желаешь этого искренне. Искренне хочешь успокоить внутреннюю боль Тэхена, удовлетворить все его потребности во внимании к самому себе, сыграть с ним во все игры, даже в те, что девятнадцать плюс. Хочется вместе с ним выкурить все его чертовы сигареты и сожрать все таблетки, чтобы он смог успокоиться, чтобы тот Тэ, который постоянно задавлен антидепрессантами, проснулся с облегченной улыбкой. Хочется из Чимина вытравить всю злость на самого себя оттого, что он так ревностно относится к Юнги, хочется вымести и выжечь из Чимина этот яд, который мешает ему нормально воспринимать мир. Зависимость от улыбки Юнги, невозможность сказать то, как думаешь на самом деле, подстроиться, потому что боишься его равнодушного взгляда. Ненавидишь Хосока, но еще больше Чонгука. Однако осиливаешь и терпишь. Джин считает себя не нужным отцу, и часто об этом напоминает Намджуну — так говорит Тэ. Говорит, что у них как будто после их встречи одна общая жизнь, больше, чем просто друзья. Намного крепче всех прочих связей. Они не одиноки, есть друг у друга, но оттого Джину все сложнее и сложнее каждый раз отпускать Намджуна биться и стреляться. Ему все страшно, что однажды случится что-то страшное, страшнее того, что делает сам Намджун. А Намджуну страшно, что если он не вернется, все разрушится. Он голова всему, на нем держится, без головы руки и ноги, сердце, кровь — все это не будет знать, что им делать, в чем их смысл и нужны ли они. И очень страшно за Джина, который ничего не умеет делать, который пропадет. Его тот, с которым связь прочна и будто уже не рушима никогда и ни при каких обстоятельствах. Те, кто связан — страдают от своей связи, потому что есть за что бояться и переживать. А те, кто не может связать свою нить с чьей-то чужой, страдает от этого, но терять им, по сути, нечего. Они несчастны. Мы с Юнги живем у Чимина, а он не дает на себя смотреть чаще, чем приемы лекарств Юнги и моих. Словно прячется от нас, я уговариваю Юнги уйти от него, немного раздражаясь по поводу того, что чувствует он себя здесь слишком комфортно. Я периодически ночую у Тэхена, но очень сильно скучаю по Юнги. Лето наступает очень резко. В июле наступает то самое время, когда я взрослею, когда в первый раз убиваю. Убиваю своими руками. Не хочется это вспоминать так подробно, но вкратце я все-таки расскажу, потому что это важно. Просто Чимин открывает дверь, просто его отрубают, а я ем свой йогурт, пока Юнги там на втором этаже спит, ему нездоровится — третий день высокая температура, а для него это ужасная цифра — тридцать восемь. Мне сняли бинты и швы, но плечо еще ныло. Я каким-то чудом обезоруживаю этого парня, наношу пару ударов и душу. Руки становятся намного сильнее, чем они есть на самом деле. Этот парень должен был один расчистить путь, на котором стоял слабый доктор, больной бывший снайпер и ребенок, а после вызвать отсюда уже подкрепление. Это были самонадеянные парни, если честно, даже имени их лидера не помню, мы потом их к чертовой матери всех перестреляли и перетравили. Они были новички и решили начать с группировки Намджуна, что было не очень умно с их стороны. Я дрожащими руками дотащил Чимина до дивана, привел его в чувство двумя пощечинами и, пока он оглядывался по сторонам, звонил с его телефона Намджуну и говорил как есть, старался, чтобы голос мой не дрожал и несколько раз повторил фразу «кажется, я его убил». Я сел на колени у ног Чимина и смотрел в его глаза. — Ты как? — он кивнул. И я сам не ожидал, что резко встану, меня мутило ужасно, и ладони были мокрые, тело было невероятно легким, и я потел невероятно обильно. Схватил Чимина за руки и потянул его на себя, чтобы тот встал вместе со мной. — Посмотри его, пожалуйста, посмотри, — Чимин без вопросов исполнил мою просьбу и сказал, что парень умер от удушья. Пока у меня тряслось все тело, пока я обливался потом, чувствовал то прилив, то упадок сил, Чимин тщательно осматривал меня, но не нашел никаких ранений кроме небольшого и несильно кровоточащего пореза у ребер и парочки синяков. Я молча пошел к Юнги, чтобы его разбудить. И не смог. Я просто молча наблюдал за тем, как он спал, как спал мой Юнги.