Туманное утро

Я все рассказывал Намджуну, пока тот кивал, и они что-то записывали вместе с Джином, советуясь то друг с другом, то вовлекая Тэхена или Чимина. Я стоял рядом с ними, а Юнги находился в полулежачей позе на диване, у него все еще держалась температура и не было аппетита. Я присел рядом с ним, под его бок, и закрыл глаза. Он приобнял меня за плечо, притянул к себе. Все было и так понятно, потому что он убивал уже и чувствовал если не то же что и я, то в разы сильнее. Клянусь, что в тот момент я будто услышал звон, открыл резко глаза, встал с дивана и подошел к окну. Я смотрел, всматривался, пытался вслушиваться, но ничего не увидел и не услышал. Подбородок Юнги устроился на моем плече, а руки на талии. — Что там, Гукки? — Мне показалось, что я слышал звон, — у меня часто билось сердце, несмотря на то, что я был спокоен. Ладонями я взял руки Юнги в свои. — Два подряд. Будто динь-дон. Понимаешь, будто два тяжелых звона, это… — он поцеловал мое плечо и, поглаживая руки, произнес еще тише: — Звон. Я однажды слышал колокольный звон. Он действительно тяжелый, — Юнги не стал говорить мне, что это пройдет, что убийство человека пройдет, что сотрет свою кровь с твоей души, потому что знает, что нет, и не хочет внушать мне ложные надежды. И я смотрел на лето за окном, на закат, рядом с Юнги. Не было у меня радости за то, что я смог защитить его. Была только тяжесть, что я убил голыми руками, что забрал жизнь. Это было ужасно тяжело. Все оказалось не так просто, как это представлялось. Сам факт того, что ты отнимаешь то, что принадлежит не тебе. Вырываешь из рук хозяина. Наглость непростительная и самоуверенная. — Я хочу в наш с тобой дом, Юнги. — Тогда мы сегодня же переедем, — он отходит от меня, и мне становится будто хуже. Отходит только потому, что вскоре ко мне приближается Намджун и просит уточнить еще кое-какие детали. Я повторяю одно и то же терпеливо, проявляя какую-никакую участливость, Юнги сидит на диване, а рядом с ним Чимин, который поит его жаропонижающим. Я прекрасно понимал, что моему Юнги нужен Чимин, который сможет его вылечить, который знает, как это нужно сделать. Я не смог бы его вылечить, если бы желал еще сильнее, хотя желать сильнее уже просто невозможно. Не все в моих руках, есть много того, что я не умею. И всей моей жизни не хватит для того, чтобы хотя бы один навык я довел до совершенства, не говоря уже о многих, которыми владели парни. Я понимаю, что сегодня мы никуда не переедем, но Юнги просит Намджуна отдать ему его ключи от машины, говорит, что мы поедем домой сейчас же. Говорит спокойно, в своей манере. Намджун отвечает, что нужно подождать хотя бы до того, как там установят систему безопасности. На свою безопасность Юнги было плевать, но вот пока с ним был я… и мы остались у Чимина. Чимин водил плавно, тормозил очень хорошо, никогда не чувствовалось резкости, в отличие от вождения Намджуна. Конечно, в отличие от Юнги, он совсем не умел быстро ездить. Юнги-то умел и плавно, и быстро, и поворот, и заворот, и тормозить. Я уложил свою голову на плече старшего, засыпая на несколько секунд, просыпаясь, затем снова засыпая. Юнги был горячий, у него не спадал жар, и ему бы по-хорошему спать и не вставать, а тут это. Мы втроем выходим из машины, идем в дом. В молчании ужинаем, а уже половина третьего ночи, Чимин дает лекарства Юнги, делает компрессы и наказывает мне какой когда прикладывать, я с особой внимательностью слушаю, пока Юнги за моей спиной ходит и бурчит нервно, не нравится ему все это. Я делаю все так, как говорит Чимин, правда, периодически задремываю, меня клонит в сон и мысли в голову нехорошие лезут, все-таки сложный был день. — Отдохни, Чонгукки, — он берет меня за руку, когда я накладываю на его остывший лоб компресс, в темноте его глаза невероятно красиво блестят. Я рассматриваю его из положения сверху, а он тянет меня за руку, двигается, освобождая для меня место, и я оказываюсь с ним рядом. Я обнимаю и устраиваю свою голову на его груди, что слабо вздымается при дыхании. Он целует мою руку и держит очень крепко. Мне думается, что я никогда бы так не вставал, думается, что не хочу я быть сильным, а хочу, чтобы все оставили нас уже в покое. Я ненавижу в тот момент всех, кто заставляет нас жить так. Я бы хотел просто быть с Юнги, чтобы ничего и никогда нам не помешало, а у нас тут что не день — приключение. Да только в смерть однажды это приключение может обернуться. — Мне сказал Чимин, что ты любишь уединение, Юнги. Что прикосновения и разговоры тебе неприятны. — Ты опять? Я думал, что уже все… — Подожди, я не об этом. Я хочу сказать, что это ведь не так, — и привстаю, чтобы заглянуть в его глаза. — Тебе ведь хорошо, да? — и с этими словами я принимаюсь еле весомо гладить его по щеке. — Нравится, да? — и я аккуратно целую его в щеку, отмечая, что жар его спал, кажется, и это радует. Его рука зарывается в мои волосы, поглаживая — это красноречивее любого «да». — Поэтому, Юнги, я ведь понимаю тебя больше других, правильно? Только я понял, что тебе очень нравится, что тебе нужно. Тебе нравится, что я рядом. И я тебя не обременяю, — последние слова для меня похожи скорее на самовнушение, а не на его согласие. Но он все-таки улыбается, придавая мне уверенности. — А теперь давай поспим? — он тоже хочет спать, но не может позволить себе уснуть, пока я бодрствую. — Да, давай, — и я, снимая одежду, ловлю на себе его внимательный взгляд. — Что? — спрашиваю, скидывая вещи на пол. Юнги улыбается лишь краешком губ и тянет к моей талии руку. — Ты подрос, Чонгук. Я вскидываю брови вверх. — Тело стало крепче и, кажется, на пару сантиметров выше. Я не знаю, как реагировать на его слова, поэтому молча укладываюсь к нему под одеяло, оставляя ноги открытыми. Намджун говорит мне, что я должен стать равнодушным, должен почувствовать в полной мере ответственность предстоящих дел. Говорит, что достигнуть нужного результата мне может помочь только спокойствие и хладнокровие. Он берет на первое дело, взяв с меня клятвенное слово, что я не пойду на попятную ни в каком случае, что в процессе буду использовать все свои навыки, умения и возьму на вооружения абсолютно все уроки, что успел усвоить за свою короткую жизнь. Я, кладя руку на сердце, поклялся, что буду бесстрашен, но разумен, не жесток и быстр. Почему я, тот, который не мог простить себя долгие дни после убийства, все-таки оказался бок о бок с подчиненными Джуна? Почему стал добровольцем и увеличил свои нагрузки? Потому что очень скоро вернулось желание защищать Юнги. Мне казалось и кажется теперь, что желание это со временем только крепнет, только возрастает. Я понимаю, что хочу силу, но понимаю, что одной физической мне мало, мне ее не хватит. Впервые понимаю, что помимо нее должны быть еще и другие виды сил, я ищу их в себе, стараюсь упрочнить и укрепить. Я не говорил Юнги, к чему так старательно готовился. Знал, что он во мне, возможно, разочаруется, возможно, никогда не простит. Но его безопасность внезапно перечеркивает своим существованием все факторы. Внезапно становится словно все по-другому. Нет, я по-прежнему люблю его сильно, по-прежнему не могу устоять от его прикосновений, по-прежнему люблю засыпать в его руках, все эти аспекты моей жизни остаются неизменными. Но только помимо этого появляется еще что-то новое. Возможно, это и называется взрослением. Сначала я отвлекаю охрану с одним уже опытным парнем, мы отрубаем четверых. Правда, отрубаю я одного, руки трясутся. Но я держусь до самого конца. Держусь уже тогда, когда берем штурмом, когда начинается вся эта стрельба-мясорубка. Цель всего этого, собственно, не оставить никого в живых. И я стреляю. Помню злые глаза своей второй жертвы, помню, как сам пригвоздил его к стене, с какой ненавистью он на меня смотрел. Как я выстрелил между его глаз. Как обливался холодным потом. Как стрелял еще раз, еще, еще. Не помню, как оказался на диване Намджуна. Когда открыл глаза и из-за тишины, повисшей в воздухе, у меня зазвенело в ушах. Не было криков, громких и резких звуков, не было ни единого признака насилия. Не было запаха крови, из-за которой меня тошнило так сильно, не было чужих внутренностей, и я остался жив. У меня почему-то немела левая рука и меня вывернуло в ведро, что стояло у подножия дивана. Видимо, я просыпался несколько раз и меня рвало. Намджун не шутил, не улыбался, просто похлопал меня по плечу, накрывая пледом, говорил, что мне нужно поспать и что он выполнил просьбу ничего не говорить об этом Юнги. Конечно нет, я был должен сам. Джун сказал, что я молодец, но мне нужно время, все-таки я еще действительно ребенок. Мне захотелось у него спросить, сколько было ему, когда он начал убивать, но почему-то не стал, подумал, что тема совсем запретная. В эту же ночь я молча встал с дивана и ушел к Юнги. В наш с ним дом. Было внутри пусто, эта пустота вызывала болезненные ощущения. И я, душевно раненый, шел к тому, кто сможет меня наполнить, к единственному, кто на это способен. Ты скажешь мне, брат, что я нелогичен до жути, и я с тобой соглашусь. Нелогично идти залечивать раны к Юнги, который после всего того, что я сделал тем днем, скорее всего меня возненавидел бы. Но я хочу на его коленях устроить голову — часто эта мысль мельтешит в голове. Ах да, кстати, мне уже пятнадцать. Это было всего лишь год назад, а я думаю, будто прошла целая вечность. А воспоминания о моем детстве кажутся невероятно далекими. По пути до дома, меня еще два раза выворачивает. Но выходит уже только желчь, больше нечему выходить, все, что во мне было — испарилось. Юнги лежит с закрытыми глазами в нашей с ним комнате. Я точно знаю, что он не спит и говорю: — Я пришел, — он открывает глаза и смотрит на меня. Я падаю на колени перед ним, беру его руку и прижимаю к своему сердцу крепко-крепко, уверен, что даже болезненно. Сжимаю его ладонь, целую, вытираю со своих щек невыплаканные слезы, которых по факту нет, но Юнги их наверняка чувствует. И мне не обязательно рыдать, чтобы он понял. — Я сам принял это решение. Я говорил себе, что мне все равно, Юнги. Я, когда шел туда, себе говорил это, говорил и на обратном пути, но это неправда. Мне не все равно, Юнги. Это ужасно грязно, я весь грязный, и мне не поможет ничто. Я сегодня убил очень много людей, помог расправиться людям Намджуна с мешающей группировкой, которые посмели не так давно ворваться в дом Чимина. И мы убили всех. Я сам убивал. Даже не знаю, сколько я убил. Я, кажется, отключился. Юнги, я сам выбрал, понимаешь? Это моя практическая часть тренировки, чтобы научиться, чтобы суметь в нужный момент сориентироваться и не растеряться. Чтобы я больше никогда не мешкал. Я ведь люблю тебя и, — «и не могу посмотреть тебе в глаза». — И да, это ужасно, но я хочу, чтобы ты меня тоже… по-прежнему… и чтобы было все как раньше. Я соврал тебе, не сказал ничего, прости меня. Прости, что я так, но понимаешь… понимаешь, я… знаешь, у меня мечта есть. Я мечтаю о том, что однажды мы с тобой уйдем отсюда, ну, знаешь, что мы с тобой где-то начнем жить вдвоем, чтобы было как раньше. Мечтаю, что здоровье твое поправится и мы перестанем так часто звать Чимина в наш с тобой дом. Что смогу только я быть с тобой. А ты со мной. Мне так жаль, что нам пришлось познакомиться при таких обстоятельствах. Правда жаль, — я клянусь, что мне жаль, Юнги, я клянусь. Я клянусь даже сейчас и я хотел бы все исправить, исправить, если бы только мог. Если бы только не быть братом того человека, который меня бросил. Только бы познакомиться с тобой при других обстоятельствах, и пусть бы ты сначала меня возненавидел, я все равно бы заставил тебя быть со мной, полюбить так, как сейчас. Только бы спокойно засыпать, и чтобы твои глаза больше никогда не болели, чтобы ты не болел так, как ты болеешь сейчас, чтобы тебе не пришлось бы лечить меня в детстве. Познакомиться бы с тобой в каком-нибудь парке или через общих друзей, позависать бы с тобой где-нибудь вечерами, привязаться к тебе и переживать, что чувства не взаимны. Ходить вокруг да около, но все-таки собрать волю в кулак, получить в ответ твое равнодушие и добиться тебя все равно. Праздновать наши дни рождения и подшучивать по поводу восьмого марта. Засыпать в твоей машине и просыпаться от озноба и прикосновения твоей руки. Не уметь готовить, чтобы ты меня заново научил. Так, как ты это умеешь. Я сейчас так думаю, думал и тогда, в пятнадцать, но не смог сказать, потому что на уровне чувств это все было, теперь могу облачить в форму — слова. Мне правда жаль, что мы с тобой не сможем встретиться случайно на улице и познакомиться, потому что мы встретились в моем пустом доме и уже знакомы много лет. — Юнги, я глупый в твоих глазах, да? Да я и в своих особым умом не отличаюсь, если честно. Но я ведь… понимаешь? Понимаешь меня? — и он не дает мне больше говорить, накрывая мои губы ладонью. Он, если не знал, то чувствовал, что я не просто так стал больше заниматься, не просто так остался в тот день на ночь у Намджуна. Он знал меня будто наперед. Мне неловко перед тобой, брат. Ну, во-первых, потому что я посвящаю тебя в такие подробности своей жизни без тебя. Тебе, наверное, было бы не очень-то и интересно узнать о том, в каких я отношениях с Юнги. Хотя постой. Я сам не знаю, как обозвать наши отношения. Я просто не могу подумать об этом плотно, все находятся какие-то другие дела. Ну неважно. Во-вторых, тебе самому бы было неудобно, потому что я рассказываю то тебе, то Юнги. Я сначала обращаюсь к тебе, а затем к нему резко. Это не совсем удобно, да? Его многовато в моем рассказе для тебя? Ну, что сделать, если все то, что я успел прожить — все связано с жизнью Юнги. Иногда я люблю представлять, что мы единый организм, но, брат, если без шуток, то так и есть. Ты бы не понял меня так, как он. Я бы не почувствовал тебя так, как чувствую его. Тяжело, что я так и не смог тебя нормально возненавидеть, даже сейчас не могу, нам скоро выезжать, у нас с ним мало времени, мы больше не вернемся в этот дом, в нем бомба, которая сработает в определенное время, возможно, раньше. А знаешь что еще интересного в сложившейся ситуации? Те люди, которые подложили бомбу — знают, что нам известно о ее существовании, они ждут, пока мы выйдем с ним из дома, пример выкуривания животных из своих нор. Брат, а ведь все из-за тебя. Они злопамятны и до сих пор мстят, они уверены, что Юнги знает. А он знает, я теперь в этом тоже уверен. Но ведь он тебя не выдаст. Прости, но все чаще я начинаю хотеть, чтобы ты был мертв или Юнги рассказал о твоем местонахождении, прости, но от тебя слишком много проблем нам всем. Особенно Юнги. Прости, брат. Но ты по-прежнему мой брат. Я долго просидел на коленях перед ним, а он не отнимал моей руки от губ, от щеки, от сердца. Раз в неделю я выходил с людьми Намджуна, закалял себя, учился новому, испытывал и воспитывал. Вызывал в себе мнимое равнодушие. Забегая вперед, скажу, что у меня до сих пор не получилось воспитать в себе это самое равнодушие, но я учусь и практикуюсь. И все меньше меня пугали звуки криков, все меньше тошнило от запаха крови. Дело шло к декабрю, я за три месяца словно прошел совершенно другую школу. Мы с Юнги практически не разговаривали, разговаривали лишь взглядами, лишь какими-то обрывками жестов, опущу подробности тех сокровенных зимних событий. Пожалуй, тебе не стоит знать. Тебе не стоило бы знать слишком много и так объемно. Я думаю, что рассказал и так лишнего. То, что произошло с нами… Я нажимаю на крестик окна, и оно закрывается, не сохранив в себе и предложения из того, что я написал. Все, что было написано там, выше, оно действительно произошло с нами. Все действительно было и, возможно, эта история — единственное, что могло бы остаться от нас. Я встаю и снова спускаюсь к Юнги, который стоит у плиты. Он уже отошел ото сна и казался совсем здоровым. — Скоро будет готово? — Скоро. Я наблюдаю за его спиной, за тем, как он двигается, за каждой складочкой на его длинной кофте, за его позвонками на шее, что отбрасывают темные тени на светлой коже. За всем Юнги. Я наслаждаюсь завтраком, вспоминая такое недавнее детство, как он готовил мне фруктовые салаты, каши, вкусные отбивные и молочные коктейли. — Нравится? — спрашивает он. Ох, совсем-совсем как тогда. И я улыбаюсь, прожевывая. — Конечно. Открой ротик? — я подношу к его рту ложку. Он смотрит на меня как на ума лишенного. — Совсем не выспался? — а я не могу перестать улыбаться. — Ну пожалуйста, Юнги. Порадуй меня, — он вздыхает, бубня себе под нос что-то типа «ох уж этот переходный возраст». И я скармливаю ему пару ложечек, а он мне. — С твоих рук еще вкуснее, — он игнорирует, а я подставляю свой стул ближе к нему. — Ну правда. — Ты как? — вдруг спрашивает он, а мне не нужно быть экстрасенсом, чтобы понять о чем это он. — Нормально, — жму плечами. — Точно? — Ну да, — немного соврать, чтобы он не беспокоился лишний раз — за вранье даже не считается. Не встретил ни одного человека, который был в этом деле и абсолютно здоровым. Разве что, мой брат. Думаю, он был здоров. У всех имелись какие-никакие отклонения. — Зачем врешь? — да и не обмануть его. — Уйдешь от меня, если стану импотентом? — усмехаюсь я, придвигая к себе тарелку с фруктовым салатом. Я раньше особенно любил выковыривать киви, теперь больше люблю смешивать, так кажется намного вкуснее. — Хватит говорить какую-то ерунду, Чонгук. Не заставляй меня отслеживать твой процесс лечения. Не подрывай мое доверие, — я замираю, внезапно аппетит пропадает. Вздыхаю и замираю взглядом на каком-то еле заметном узоре стола из белого дерева. — Да ладно тебе, я лечусь. Просто случайно забыл один прием, что ты, в самом деле, — я встаю из-за стола, прохожусь по комнате медленным шагом, словно нахожусь в поисках собственного настроения, словно пытаюсь его вернуть. — Тем более, мне уже легче. Чимин сказал, дело за малым, — я жму плечами. — Чонгук, это серьезно, — я знаю, что Юнги чувствует себя виноватым из-за того, что в детстве немного не углядел за мной, за моими застуженными почками. Да я сам умалчивал, что мне больно при мочеиспускании, когда все закончилось, думал, что выздоровел и попросту проигнорировал периодические боли, всплывающие несколько раз в год. Все это вылезло, как ни странно, сейчас. — Ну все-все. Видишь? Я завариваю себе этот дебильный чай, смотри, — и ведь правда смотрит. — Что, уже не веришь мне? Ну Юнги, я так соскучился по тебе, как будто не видимся каждый день, — на его лице появляется тень сожаления, и он отворачивается, делая вид, будто ест. — А ты с этими лекарствами. Давай лучше пообнимаемся? — он слышит натянутость в моем голосе, который старается быть веселым. Настроения нет, а я тяну его из себя. Мы сегодня уезжаем отсюда. Навсегда из этого дома, возможно, опять придется жить с ребятами, только на этот раз долго. Все это принимает совсем серьезный оборот. Юнги поправляется, но ему все еще тяжело, тяжело просыпаться и снятся плохие сны. У меня в шестнадцать лет чертов простатит, правда, все проходит, но… что может быть более позорным? Как можно шутить, когда чувствуешь себя мерзко-премерзко? Можно, если не хочешь заставлять Юнги волноваться о тебе. Ради Юнги можно все. Я пью холодный чай, выпиваю практически залпом и засматриваюсь на собственные ноги. Ничего не могу в себе собрать, как-то расфокусировался совсем. Откуда взять веселость? — Все хорошо будет, Чонгук. У нас немного позже будет новый дом, наверняка, он тебе тоже понравится как этот и предыдущий. — Да, — спокойно отвечаю я, останавливаясь у окна. Никого нет, тишина, и не скажешь, что нас ждут. Давно бы уже поубивали нас к чертовой матери, а они десять лет ждут. Почему? — Чонгук. — М? — не поворачиваюсь, продолжая всматриваться в этот туман. Сегодня туманно. Интересно, это что-нибудь значит? Может, сигнал? Мол, вы можете скрыться навсегда ото всех. Или же жди удара с любой стороны. Юнги подходит ко мне со спины и обнимает. Делаю крохотный шаг назад и становлюсь к нему теснее. Вжимаюсь в него спиной, знаю, что он сейчас наслаждается моим запахом, он ведь тоже по мне скучает. Правда же? — Чонгук, ты же обниматься хотел, — усмехается он, я не могу не подхватить эту легкую волну и не улыбнуться. — И сейчас хочу, я всегда хочу, Юнги. Просто знаешь… скорее бы это все закончилось. Почему ты не скажешь, где Хосок? — Они сразу нас поубивают. И так, и так мы можем вызвать волну агрессивных действий. Тем более, что мы поубивали среди них важных людей. Немного, но все-таки важных. Толку нет. — Ты его зачем-то все бережешь и бережешь. — Я тебя берегу. В длину вымахал, а мозгов так и не набрался. — Я знаю, что бережешь, — я сжимаю его руки крепко-крепко. Мои ладони как его, даже слегка больше, не очень, но все-таки что-то есть. — Но я тебя тоже берегу. Не Хосок же нас с тобой бережет, правильно? Юнги усмехается, я тоже. Так, от безысходности. — Целых десять лет, кто бы мог подумать. — Я уж явно не мог, — вздыхает Юнги. — Было же легко? — До определенного момента. Иногда хотелось впечатать тебя со всего размаху в стенку вместе с твоей недовольной двенадцатилетней рожей, — я улыбаюсь и, разомкнув его сцепленные руки, поворачиваюсь к нему. Тяну на себя, заставляя встать его на носочки, слегка улыбаюсь и целую в его губы. Легко, быстро, непринужденно, искренне. — Но ты ведь не жалеешь? — Убери вопрос в своем голосе, — Юнги тянется к моим губам, целует легко, но часто, задерживаясь на нижней губе, закидывает свои руки на мою шею. Языки сплетаются, непонятно, по чьей инициативе, объятия становятся крепче, сердцебиение немного учащается, дышать приходится урывками и реже. В этих руках, прикосновениях будто сосредоточены все не сказанные на этой кухне слова. Словно прощание, словно надежда на хорошее, новое. — Юнги, слушай. Слушаешь? — он целует меня в шею. — Угу, — мычит куда-то в подбородок, усыпая мою шею поцелуями. — Давай с тобой, когда все закончится, ну, вот эти мутки все и постыдные болезни, давай с тобой… по-взрослому, — Юнги одновременно вздыхает и тихо смеется. — Я, конечно, понимаю, что это ужасно весело, ужасно смешно, ужасно… — он прихватывает мою кожу на шее зубами, заставляя заткнуться. — Когда тебе будет девятнадцать, тогда, думаю, можно будет немного пояснить за эту тему, — издевается, улыбку в голосе слышу. Веселится, конечно. — Ну уж нет, ты будешь совсем старый пердун, нужен ты мне будешь через два года, — в эту игру можно и играть вдвоем, дедуля Юнги. И он усмехается. — Тогда и думать забудь. — Юнги-и-и-а, — растягиваю, поднимая его на руки. Он лениво старается вырваться и усмехаясь отвечает: — Чонгу-у-ук-и, — снова поцелуй. Только теперь долгий, медленный, мокрый, глубокий и слишком откровенный — как в плане действий, так и душевно. Очень открыты, друг другу открыты. Мне невероятно льстит, разливается тепло в груди, когда он передо мной так раскрыт. Ведь только передо мной, только мне его открытость. Я, выходит, особенный. Для Юнги — наверняка. — Юнги, если бы я мог сейчас, я бы точно хотел тебя, — нос проходится по его шее, вдыхая аромат кожи. Есть запах приятнее этого? Нет. Он только вздыхает, зарываясь руками в мои волосы. Я все понимаю через это массирование кожи головы. Все понимаю, правда понимаю, меня научил Юнги понимать. И все-таки это не делает его для меня настолько очевидным.