Туманное утро

Тэхен перебирает диски по кучам. Я не знаю, по жанру ли он это делает, по интересности, любимости или еще по какому-то особому критерию. Я же сижу за его спиной, рассматривая поблекшие краски его старого халата с Сейлор Мун. — Тэ, а ты когда-нибудь его снимаешь? — Снимаю. — А кигуруми почему не носишь? — Почему? Ношу, но когда стирается халат, — Тэ больше, почему-то, нравился этот халат. Он остановил свой разбор-перебор дисков и вздохнул как-то грузно. Я продолжал смотреть то на рисунок на халате, то на лохматый обросший затылок. Он сидел так долго, я тоже умел сидеть долго — спасибо Юнги, он отучал меня от нетерпеливости до сих пор, и теперь я уже кое-что мог. Смеркалось, я уже смотрел на Тэ через красные лучи заходящего солнца, как тот встал и сел рядом со мной. Я знал, что Тэхена просить не надо, что он расскажет сам, если сочтет нужным. — Да уж, — изрек он. Не стал у него переспрашивать, не стал просить объяснений и особого внимания на отчаянье в его голосе я не обратил, а он, развернувшись ко мне, положил свои руки на плечи и уложил меня на диван. Я поддался, просто было интересно посмотреть на то, что он хочет сделать. А он лег на меня сверху. Медленно, аккуратно, смотря своими глазами с полопавшимися капиллярами в мои. Зрачки как всегда расширенные. Лег сверху и прижал к своей груди. У него медленно билось сердце. У него пальцы были длиннее пальцев Юнги, и они были будто даже тоньше. Почему-то я обратил на это внимание именно в тот самый момент красных лучей. Момент красных лучей. Снова вокруг меня была тишина, тяжелое дыхание Тэхена и его груз на плечах было не облегчить. — Просто у меня нет вот такого вот Чонгука, которого хочется обнять. А иногда даже такому как я этого хочется. Нет Юнги, который приглядит за мной, когда я закрою глаза. Юнги, который смотрит так. Он смотрит за тобой, Чонгук. Подстрахует. Я обнял его и не стал двигаться больше, просто потому что чувствовал, что этим много помогу Тэхену, который теряет себя все больше и больше. Я захотел увидеть в тот момент его настоящего и попытаться успокоить. Настоящего Тэхена я увидел. Он проснулся внезапно. Упала кружка с его каким-то намешанным напитком, она разбилась. Я не придал этому никакого значения. Просто продолжил листать без интереса какой-то журнал, где 2D тян зазывали сильную половину человечества посетить их недавно открывшийся парк аттракционов с любимыми персонажами, красивыми костюмами. Костюм какой-то девочки-кошечки вызвал во мне смешанные чувства, а затем тонкий звук, пронзающий пустоту и спокойную тишину. Я сначала не понял, что это такое было. Отвлекся от журнала, огляделся по сторонам. На мне была черная водолазка с горлышком, тонкая, но все было в порядке. Был день. А звук этот — скрипящий пенопласт по доске — голос Тэхена, который вцепился пальцами в волосы, зажмурил глаза и визжал так тонко, что я бы ни за что на свете не смог подумать, что эти животно-страшные звуки издает именно он. Он резко начал крушить все вокруг, раскидывать, ломать, а я как идиот не мог до сих пор ничего понять, я встал с дивана только тогда, когда Тэхен выбежал, как ума лишенный, из комнаты. Встретились мы глаза в глаза, а в руках у него была бита. Зрачки сужены, глаза сухие, но в самих уголках — застывшие слезы злости, обиды, ненависти ко всему живому, и к себе в частности. У него не такие темные глаза, как это могло показаться, у него светлее, намного, они злые, и на солнце кажутся даже золотистого оттенка карего цвета. — Привет, Тэхен, — сказал я и сделал шаг к нему вперед, а он замахнулся на меня битой, но не ударил. У него резко все выпало из рук, он потерял себя. Упал на колени, схватился за голову, впился в волосы пальцами, зарыдал как младенец. Он разрывал на себе халат. Розовые белки глаз меня даже пугали, я попытался присесть к нему, но он оттолкнул. Я увидел тощее тело Тэхена, увидел торчащие ребра и все то, что он так старался скрыть под своими толстыми мягкими халатами. В голову пришло, что ему просто больно костям, и он поэтому облачает их во все толстое и мягкое из-за слишком тонкой кожи и отсутствия жиров. Тэхен убегал от меня, а я терялся, когда слышал надрывное дыхание, истошные крики и побитые предметы. Он изрезал себя, убегал нагим и плачущим, рыдающим во все горло. Кричал, что ненавидит, но что конкретно? Думаю, он ненавидел все. Я поймал его, когда он только дотянулся до ножа. Хотел себе навредить. Я прижал его крепко-крепко к своей груди, и только тогда смог понять, что мне действительно страшно. Мне страшно видеть его таким, я боюсь и не могу взять в голову, что мне делать. Не могу его отпустить сейчас, когда он выбивается из моих рук. Он говорит мне, что лучшее, случившееся с ним за последние годы — ничего, что он жалеет, что ему больно. И я ему тоже почему-то делаю больно. Больно ему делает и Юнги, и Намджун, и Джин, и Чимин. Они все делают ему больно по разным причинам. Он кричит эти слова и уже сам прижимает меня к себе. Он хочет оборвать эту цепь боли, он ненавидит быть таким, какой он есть и ненавидит себя больше всего на этом свете. Он разрывает со злости на моей спине водолазку, оставляя на спине дыру, словно оставляет отпечаток своих пальцев на моей спине, на самой середине, на самом сердце, переломав все кости через объятия, которые больше походят на тиски. — Я хочу как Джин, хочу как Джун и боюсь за них. Я боюсь за Чимина. Боюсь за Юнги, но больше всего боюсь за тебя. Ты так незаметно… так легко… так это было… когда я видел тебя… на пороге моего дома… и ты еще мальчишка совсем, — он говорит шепотом. Он умеет сейчас только кричать и шептать, говорить — не может. Обнимает и плачет. Он весь в синяках от падений и столкновений с нежданными предметами, нагой, и его тело пробивает мощнейшая дрожь, он — тот самый Тэхен, от которого Тэхен отказывается, которого жалеет и которому не может показывать этот мир. Боится, что мир ранит. Да, ему больно. — Тэхен, — я только произнес его имя, а он обратил свой взгляд ко мне. Этот взгляд перевернул во мне полмира на мгновение. Видел ли кто-нибудь человека в моменты его страхов, в моменты отчаянья и в моменты морального дробления собственных костей? Я увидел все через его глаза. Он как никто другой и как никогда хотел убежать от себя, продолжая рвать мою кофту в клочья. — Я поддержу тебя, Тэ, — сказал зачем-то я, находясь под влиянием этих пустых и переполненных водой глаз. Красная вода, выливаясь на щеки, становилась прозрачной, щеки розовели, губа поджималась. — Я сейчас же держу тебя. Ты же мой друг, я не хочу, чтобы ты… — Я сам не хочу, — шепчет он, не давая оторваться. — Это не то, Чонгукки. Ты такой хорошенький, сильненький ты… ты такой стал и еще станешь… Чонгукки, только не… ах, найди мне лекарства, позвони Намджуну, нет, Чимину, я не могу… я думал, что смогу, но я не могу. Только держи меня. Держать Тэхена действительно пришлось долго. Даже когда приехал Юнги, Чимин, когда Тэ напоили и одели, я все равно держал его, обнимал, а после, этой ночью, мы с Юнги вернулись вдвоем в наш дом и оба не смогли уснуть. Оба мы чувствовали словно за всех товарищей. Я впервые почувствовал каждого из них именно своим товарищем. Мне пятнадцать и я понимаю, что из страха черпается сила. Что страх — возбудитель настоящей силы, и именно оттуда стоит искать в себе бесстрашие. Все рождается из страха. Закрытые двери — тайна, что скрывается за ними. Поэтому мы двери по возможности старались не закрывать. Негласное и на подсознании выполняемое. Я всегда стучал по косяку двери перед тем, как зайти в комнату, неважно, чем был занят он, чем был занят я. Мы оба стучали, на всякий случай, но только Юнги реже. Он чувствовал себя комфортно, когда создавались условия для его беззвучного проникновения. Комфортно его рукам было на моих плечах. Мы или не замолкали или понимали друг друга молчанием — стали двумя крайностями чего-то. Неизвестно чего. Середина словно даже в самом Юнги утрачивалась. Будто он и сам терял временами голову, словно что-то заставляло его становиться таким, а не по собственной воле. Возможно, это я. Возможно, это положение, в котором мы оказались. Возможно, время. Возможно, все вышеперечисленное. Я гладил его руки, когда наши плечи слегка соприкасались. И это было счастье. Я не запирал дверей, а он запирал, но я не обижался, это тоже значило многое. Словно общение одними символами и чувствами, которые не говорятся и не произносятся даже в голове, а передаются клеточкой от клеточки, через один взмах ресниц и один шаг навстречу друг другу утром, вечером, в любое время суток. Смотреть друг за другом и знать, что за тобой точно приглядывают. Знать, что взгляд убережет, что и ты сделаешь все что угодно, только бы защитить в ответ, только бы позволить защищать себя этому тихому взгляду за твоей спиной. Только бы эти карие глаза смотрели. Именно эти, а не чьи-нибудь другие. Другие глаза могут оказаться глазами врага. Только его глаза — мое пристанище и спасение от туманной погоды, где никогда не бывает солнца и где можно потонуть и задохнуться. Я гладил его волосы, когда он засыпал раньше меня. Нравилось, когда засыпал раньше, но нравилось больше засыпать после. Еще больше любилось не знать, кто сегодня уснет первым. Извинения и прощения, обещания, ответы и утверждения тверже стали — все было в наших прикосновениях. В этом, я не верил, но это есть так. Спина к спине стояли, смотрели на небо, усыпанное звездами, и все казалось будто под куполом. Весь мир казался накрытый колбой. Мы с ним под этой колбой рядом с паразитами, которые могут напасть. Эти звезды, может быть, на самом деле не звезды, а просто спутники или самолеты, но мне хотелось верить настойчиво и упорно, что это именно они, неизвестные горящие планеты. Горящие для нас с ним, потому что нас жизнь старалась радовать очень мало. Я плевал на все это уже давно. Если жизнь не хочет давать, я заберу силой или украду своей хитростью Юнги. Парочку звезд нам в ладони: холодной ночью, теплым утром, когда уже засыпает луна и просыпается толстое и вечно красное солнце, разгоняющее туман лишь на мгновение. Мне бы жить с ним рассветами, теми мгновениями, что разгоняют туман, чтобы посмотреть в глаза Юнги, а не стоять спиной к спине, оберегая. Чтобы знать, что мы свободны. Я с ним. А он со мной. А с нами свобода ото всех и лишь друг для друга… свобода — как объединение нас воедино… как что-то связывающее. Как неприкасаемое и неприкосновенное. Я проснулся и не обнаружил в нашей кровати Юнги. В последнее время он слишком часто просыпался ночами и не мог уснуть до утра. Я знал, как сильно он любит и ценит минуты своего сна, он ведь был той еще соней, поэтому его бессонница меня только огорчала. Старался не спать вместе с ним, но сам, как назло, засыпал мгновенно, едва голова касалась подушки. Эта ночь была невероятно светлой. Отчего? Неясно. Я зарылся рукой в волосы и хорошенько взъерошил, кожа головы почему-то болела, и непонятно из-за чего ныла шея. Возможно, из-за неудобной позы, в которой я уснул. Шел удивительно медленно и удивительно бесшумно по деревянному паркету. Сам не слышал своего дыхания и не слышал себя. Просто искал Юнги, чтобы посидеть с ним, если что, наложить на его глаза компресс, чтобы ему стало легче. Долго искать не пришлось, нашлась чуть приоткрытая дверь, и я сразу же понял, что Юнги находится именно там, не нужно было быть гением. Сон отогнало будто сильной рукой, когда я распахнул дверь. Мой Юнги сидел в кресле, откинув голову назад, раздвинув ноги, а рука водила по основанию члена. У него вниз по шее, стекая от подбородка по кадыку, прячась в ложбинке между ключиц, стекала сверкающая капелька пота. Лоб покрылся испариной, и седые пряди волос прилипли ко лбу. Глаза были прикрыты, брови слегка сдвинуты, губы еле-еле приоткрыты. Взгляд метнулся ко мне, рука резко вынырнула из домашних штанов. Его белая футболка прилипла к плоскому животу. Он резко встал и подошел ко мне. — Это не то… — но не до говорил. Я все понял именно так, как это было. Никогда до этого я не видел Юнги за этим занятием. Я, по правде говоря, представлял это частенько и кончал в свой кулак. Представлял, как это происходит у Юнги, воображал, что он это делает, думая обо мне, потому что… я не мог поверить в то, что он мог думать о ком-то другом. Я не мог и не хотел. Я сглотнул слюну и прикрыл глаза, схватив тремя пальцами каждой руки его запястья. Он не сопротивлялся. Он был уже ниже меня. Я вырос. Нет, я подрос, еще не вырос. Его кожа пахла потом, так еле ощутимо. Я принюхался к нему, делал это так, чтобы было не совсем очевидно, а так, чтобы имелась некоторая догадка, что я делаю именно это, но не более. Запах его волос, его самого, и немного трав, из которых и делались многочисленные компрессы. Я уткнулся носом в ложбинку под его ухом и вдохнул медленно, но глубоко-глубоко в себя запах. Так пахнет Юнги. У меня руки сами обвились вокруг его талии, совсем невесомо. — Чонгук, тебе лучше… — у него голос садится, а я прижимаюсь к его паху телом, он замирает, не подает вообще никаких признаков, никакой реакции. — Юнги, — его имя смешивается с дыханием, которое я беру, беру от его тела, руки уже крепче обвивают талию, у меня теряется смущение, теряется все, я просто понимаю то, что хочу. Чего мне действительно хочется. Я шагами направляю Юнги обратно вглубь комнаты, к тому креслу, на котором он тут еще минуту назад… — Плохая идея, Чонгук, — уже суровее говорит Юнги и действительно останавливается перед тем, как я успеваю усадить его и сесть сверху. Он крепко стоит на ногах и не двигается. Эти слова обрывают и вселяют неуверенность, немного смущения, но руки я не отнимаю. — Я поцелую тебя, — зачем-то говорю и наклоняюсь. Он не отвечает, несмотря на то, что позволяет проникнуть в свой рот, позволяет ласкать свой язык, разрешает касаться внутренней стороны щек, забираться так глубоко, как только я могу, разрешает слюнявить свой рот, разрешает засасывать свои губы, разрешает оглаживать свои бока под футболкой, разрешает мне все. Он не может не разрешить и сам не железный, он, наконец, отвечает. Наконец, притягивает к себе, а у меня снова разрывается-расползается-взрывается гулкими ударами. У меня словно цепи сковывают сердце и то сжимают, то разжимают. Он усаживает меня на кресло, целует, снимает с себя влажноватую футболку. Его тело такое гибкое, такое классное, такое тонкое и вообще просто обалденное. У меня нет слов, чтобы описать. Просто потому, что это Юнги и потому, что он целует, сидя на моих коленях. Глубоко, мокро, сползая периодически вниз, поддразнивая меня и вызывая желание слиться с его телом. Мне становится совсем неудобно, я привстаю, приподнимая его за бедра, и мы тут же оказываемся на полу, так как это абсолютно неважно, только бы оказаться ближе. — Юнги, можно мне посмотреть, — это уже не вопрос, а просто какой-то размытый и размазанный шепот в его ухо. Он усмехается, прижимая меня к себе. Это немного горьковатая усмешка с привкусом десятилетней пропасти, которую мне никак не сократить, и никогда она меньше не станет, как ни старайся. Но мне все равно хочется стараться для этого. Я так хочу, чтобы эти десять лет больше никогда не напоминали о себе, потому что мне так хочется в этот момент, так хочется. Вот так, так сильно, что я зажимаю собой всего Юнги и, возможно, делаю ему больно. Дискомфорт точно причиняю. — Мне в последнее время хочется быть к тебе все ближе и ближе. Физически. Понимаешь? — слова заставляют вспомнить меня тот случай, когда я на кровати Чимина вместе с Юнги… это до сих пор стыдно, и сейчас из-за воспоминаний стыдно, но только хочется в разы сильнее. Я понимаю, что если сейчас отступлю, уступлю, то Юнги не уступит мне сам больше ни разу и не поддастся. — Я-то все понимаю. — Точно, понимаешь, — жарко. Мне приходит глупая мысль в голову, я думаю, что хочу оказаться в теле Юнги, чтобы почувствовать, насколько сильно. Хочется оказаться в его теле и разрешить себе, а затем снова вернуться и получить от него. — Посмотреть хочешь? — у него прикрыты глаза, и он подо мной на жестком полу, на этом деревянном полу. Я сглатываю и киваю. Я слезаю с него, немного отползаю и думаю, что сильнее: мой стыд за себя и ситуацию или желание этого стыда и этой ситуации? Желание стать уже опытным, стать резко и внезапно знающим и не смутиться, когда рука Юнги снова не сожмет у основания прямо на моих глазах. Он медленно водит вверх-вниз, смотря в мои глаза, осматривая все те чувства, что открытой книгой являются для Мина на моем лице. Я же смотрю то на его руку, ласкающую себя, то на его закушенную нижнюю губу, то в глаза — но очень быстро отвожу взгляд, боясь ощутить его на себе. У меня вырывается какой-то непонятный вздох-недостон, когда он резко дергает рукой. Я хочу дернуть рукой вместе с ним. Хочу вместе с ним не только духовно, хочу, чтобы вместе по всем параметрам. Я в одних трусах перед ним, и внизу тянет, я сам себя будто внутри тяну, тяжелыми кнутами избивая словно себя самого, напрягаю каждую клеточку тела и поджимаю живот. Невольно выгибаюсь в спине, словно Юнги делает это со мной, а не с собой. У меня на миг глаза закрываются, я выдыхаю и вытираю кончиками пальцев испарину со лба, Юнги в это время сокращает небольшое между нами расстояние и без лишних прелюдий забирается рукой в мои трусы, обхватывая основание и размазывая сочащуюся смазку. Утыкаюсь в его плечо и вцепляюсь в него, крепче к нему и ближе. Целую его шею, вдыхая и выдыхая. Чувствую, что он работает для нас с ним в разном темпе: себе — быстрее, мне — медленнее. И будто мне аккуратнее. — Я просто еще не знаю твоего тела, — звучит как самое вульгарное, что я когда-либо слышал. И возбуждающее до невыносимого. — Хочешь узнать, Юнги? — это как продолжение самого возмутительного. Я тоже шепчу его, только не могу посмотреть в глаза. Он целует меня в выпирающие позвонки на шее. Хотя я думаю, что он знает, а я не знаю. Я не знаю, но хочу знать, я подменяю руку Юнги на свою, стыдно, но так хочется ему… ну, чтобы он от моей руки… — Я думал об этом, — и вожу рукой резковато, пока он водит своей аккуратно и сжимает как-то тоже аккуратно и осторожно. — Много раз думал, — и толкаюсь в его руку, он толкается в мою. — И вот теперь, — закрываю глаза, веки почему-то противно жжет. — Это не так, как я думал. Лучше. Я еще думал, как это делаешь ты. Он снова целует в выпирающие на шее позвонки и ускоряет трения, заставляя ускориться и меня. Толкаюсь в его руку раз за разом, он в мою, и я никак не могу сглотнуть слюну, скопившуюся во рту, она стекает по телу Юнги на ключицы. Он свободной рукой гладит по спине, а я упираюсь ладонью в пол, так как мне кажется, что я вот-вот — и уже упаду. Но мне только с каждым мгновением и движением становится лучше. — Я хоть так делаю? — выдыхаю, еле ворочая языком, которым вылизываю всю его шею и стараюсь добраться до губ Юнги. Он сам накрывает мои губы и в них: — Делаешь лучше, чем просто «так», — это звучит намного круче в голове, когда повторяется в миллионный раз. Правда круто. Это что-то типа «потому что это ты, Чонгук». О боже, только потому что это я, моя рука и мои губы, потому что я Чонгук. И я смотрю в его глаза. Дышу в его раскрытые губы, а он в мои. Глаза в глаза, не отрываясь, только сжимаю крепче, чем требовалось, во время того, как кончаю. Зажмуриваю глаза, липну к губам, он сразу же ускоряет движение руки, сразу же темп поцелуя становится бешенным. Мин болезненно и гортанно, но тихо мычит из-за того, что я передавил, я понимаю свою ошибку только тогда, когда открываю глаза. Мне кажется даже, что я был в отключке некоторое время. — Прости-прости, — я тут же стараюсь исправиться, а он водит моей рукой в нужном темпе и с нужным нажимом. — Ты бы сказал мне как, я бы… — Все так, молчи только, — я зачем-то наклоняюсь к его уху и принимаюсь вышептывать его имя, он впивается подушечками пальцев в предплечье, когда кончает в мою руку. — Тебе нравится, когда я называю тебя по имени. — Как и тебе, Чонгуки, — он тянет на себя, и я оказываюсь на нем. Испачканные друг другом и друг в друге. Я чувствую еще не успевший остыть жар и наслаждаюсь уже во сне поцелуями в щеки, лоб, губы… Губы целуют, и я открываю глаза. Мы на диване. У меня затекла шея, я уснул на плече Юнги, который спокойно очищал от кожуры яблоко. — Я долго спал? — Прилег минут пять назад, — я вздохнул и взял из тарелки кусочек уже порезанного и почищенного яблочка. Кисло-сладкий вкус. М, классно, как раньше. — Успело что-то присниться? — Да так, кое-что из прошлого. — Хороший сон был? — Он лучший из того, что мне могло бы присниться в такое неспокойное время, — и я целую его в щеку. Странно, что шея успела так сильно затечь.