Бессмысленно

Нет больше ничего… И нечем мне гордиться, И навсегда потерян всякий смысл жить. Ах, если б заново мог человек родиться- Он научился бы и заново любить!

Красивый высокий юноша с темными волосами и серыми, как грозовое небо, глазами сидит в роскошном кресле Победителей на огромной сцене, украшенной живыми белыми розами и тысячью пестрых шариков. Он спокоен, расслаблен и даже несколько фриволен в своей позе с закинутой ногой на ногу, часто проводит рукой по красиво уложенным блестящим волосам, а на вопросы отвечает, не спеша и с нахальной усмешкой. В отсутствующем взгляде нет надменной резкости или безмерной радости – только равнодушие и безучастие. Цезарь, одетый в свой любимый синий костюм в звездах, крутится вокруг него, как уж на сковородке, постоянно ахает, охает и вздыхает, пытаясь вывести на откровение. Толпа в зрительном зале гудит, беснуется и аплодирует любому даже самому невзрачному ответу брюнета, особенно чувствительные барышни рыдают в голос, почти падая в обморок от умиления. Победитель почти не глядит в зал и редко одаривает безразличным взором ведущего, почему-то все время, косясь на экран, стоящий за его спиной, который в какой-то момент загорается неожиданной сценой смерти белокурой голубоглазой девочки, над которой склонился виновник сегодняшнего торжества. Она шепчет что-то странное и тихое, что понять почти невозможно, но что хорошо знакомо ему. Маска холодного наигранного равнодушия спадает и разбивается о тяжелый пол мрачной реальности. Фильм продолжает идти, а юноша, закрыв уши руками, резко вскакивает со своего кресла, пытаясь убежать прочь от болезненных воспоминаний, но путь ему преграждают миротворцы с автоматами. Выживший возвращается на место, а невысокий невзрачный старик с седыми волосами и водянистыми выцветшими глазами чинно выходит ему на встречу из-за кулис, вслед за ним важной походкой гарцует маленькая девочка с розовым венком в светло-русых волосах и короной из чистого золота на красной подушечке в руках. Пожилой мужчина, встав на цыпочки и высоко подняв руки, с трудом опускает на голову юноши «кровавую драгоценность». Прямая, как натянутая струна, спина прогибается под тяжестью «капитолийского лаврового венка», плечи опускаются, а правильные черты лица искажаются под печатью гримасы боли. – Приветствуем Победителя Третьей Квартальной Бойни – Гейла Хоторна, – горланит в сотый раз Цезарь Фликерман, совершенно не заботясь о собственных голосовых связках. – Носите корону с честью, – ядовито улыбаясь, произносит гнусавый голос президента Сноу. – И помните милость Капитолия. Пирамидальная крыша зала распахивается, и тысячи разноцветных воздушных шариков, на которых золотыми буквами нанесено имя «Гейл Хоторн», возносятся в небо. Ослепительной красоты гирлянда, волнами спадающая с потолка, переливается всеми цветами радуги, издавая при этом чарующие сладкие трели, а красочные конфетти взрываются во всех уголках зала. Овации, рукоплескания, крики и признания в любви тонут в общем гомоне, оглушающих всех и каждого. Цезарь не может угомонить толпу, рвущуюся на сцену. Я вздрагиваю и просыпаюсь. Груда подушек, игла от капельницы в левой руке и я, лежащая на огромной кровати в богато обставленной спальне ментора. Все как прежде. Некоторые вещи не изменятся никогда, и только металлический привкус во рту говорит об обратном. Кожа на лице стянута до боли, а подбородок омерзительно липкий. Провожу по нему ладонью и замечаю на ней следы крови, смешанной со слюной. Наверное, во сне губу прикусила, или давление резко взлетело вверх. Страшно болит спина и голова, а в пояснице и животе ощущаются странные покалывания. Пробую встать, но все тщетно: совершенно не чувствую ног дальше бедер. Необычные мокрые следы на подушке возвращают меня к действительности. Мой сон. Гейл, ставший Победителем. Белокурая с нежными голубыми глазами девочка, убитая выстрелом из лука. Прим… ПРИМ УМЕРЛА!!! Ужасающие воспоминания обрушиваются на еще не стряхнувшее с себя сон сознание со страшной силой. Выстрел, слова прощания, залп пушки, и ее больше нет. Прим не вернется домой. Не вернется ко мне… Минутное оцепенение исчезает. Повсюду мои крики. Боль, ненависть и проклятия. Звон посуды. Безгласые. Врачи в белых халатах. Слезы, словно серная кислота, разъедающие кожу и душу. Руки Пита на моей талии, его уговоры, мольбы Эффи, пощечина Хеймитча. Мой голос вопящий и переходящий на шепот в конце: «Прим умерла. Умерла. Умерла…» Горячие соленые капли вновь начинают течь вниз по подбородку к шее, всхлипы становятся все чаще и громче – я прикусываю кожу на костяшке правой руки, чтобы хоть как-то заглушить их. Так часто делала она, когда испытывала сильные эмоции. Прим. Прим. Прим… Мой разум заторможен, инстинкты притуплены, и я с трудом улавливаю слабое человеческое шевеление неподалеку. Необычное создание в золотистом, съехавшем на бок парике и траурном брючном костюме выныривает из глубокого кресла, стоящего напротив моей кровати. ‒ О, дорогая, ‒ восклицает чудаковатое заспанное существо, в котором я узнаю Эффи. ‒ Милая, мне так жаль Прим. Бедная наша девочка! Она этого не заслужила, не заслужила… ‒ капитолийка падает в кресло, заламывая руки и глотая выступившие слезы. Ей жаль. Всего лишь жаль. Как будто эта жалость сможет воскресить Прим или избавить меня от нескончаемой боли, от горечи утраты. Ей жаль, просто жаль, в то время, как мне хочется умереть или хотя бы перестать чувствовать… ‒ Гейл? ‒ заставляю себя спросить я. ‒ Он жив, ‒ «моя сиделка» быстро приходит в себя. ‒ И он победит. Так Хеймитч сказал, а ты знаешь, что этот алкоголик никогда не ошибается. Их осталось только трое: он, мальчик из Дистрикта-1 и девочка из пятого. ‒ Трое… Он многих убил? ‒ У него не было выбора, ‒ пожимает плечами Эффи. ‒ Он мстил за нашу малышку. Понятно. Он убил всех. ‒ Им с Прим была подстроена западня, – продолжает моя собеседница. – Следующая стрела Аники была приготовлена ему, но твой друг оказался быстрее. С Гордоном случилась крупная драка, и тот сильно покалечил бедного мальчика, но в последний момент Хоторн извернулся и воткнул в него нож. Оливия сбежала, но он отыскал ее по следам, загнал в угол, поймав в одну из своих ловушек, и бросил на растерзание уцелевшим птицам. От девчонки остались только кости. Деймона столкнул в озеро. Железное оружие и немалые килограммы веса утащили этого отпрыска Брута под лед за считанные секунды. Что ж, по крайней мере, Эрик отомщен. Хотя какой теперь смысл в мести, если впереди только смерть? Разве только Капитолий опять добился своего. Реки крови и бесконечные убийства. Кровь на руках Гейла… ‒ Цезий! ‒ вдруг вспоминаю я. ‒ Его не одолеть. Ему тоже есть за кого мстить. ‒ Это решенное дело. Он даже не пытался искать своего обидчика. Этот мальчик болен, очень болен с рождения. Он кричит по ночам. Горб не только обезобразил его. Без лекарств Цезий превратился в немощного калеку, а денег у Кашмиры больше нет. Она присылала ему еще до дождей. Все закончилось. ‒ Есть ядвига и молоко. ‒ Молока больше нет. Деймон перебил оставшихся коров, а коза и близко к людям не подходит. Гейл станет новым Победителем! Дистрикт-12 снова выиграет. ‒ Эффи, ты бы не могла присмотреть за мониторами, пока я побуду с Китнисс. Этой ночью вряд ли что случится, но ты все равно дай знать, если вдруг что-то изменится, ‒ звучит усталый, измученный голос моего мужа. Я поднимаю глаза и замечаю Пита, прислонившегося спиной к дверному косяку. Кажется, он ищет опору, еще чуть-чуть и упадет от изнеможения и переутомления. Его лицо бледное, осунувшееся и измотанное, на лбу между бровей пролегла глубокая складка, а глаза, печальные и разочарованные, постарели лет на десять. ‒ Хорошо, ‒ кивает головой мисс Бряк. ‒ Я думаю, он будет великолепен в белом костюме с серебристым отливом, – и выходит из комнаты. ‒ Я хочу домой! ‒ восклицаю я, не глядя на Пита. ‒ Нет! ‒ в его голосе слышится жесткость. ‒ Я должна попрощаться с Прим. Должна быть на ее похоронах. ‒ Не стоит тебе смотреть на нее, Китнисс. Это плохо кончится. ‒ Я не останусь здесь! ‒ кричу я, хлопая по подушке. ‒ Я должна ее похоронить. ‒ Ее уже похоронили или хоронят в данный момент. Уже слишком поздно. ‒ Что? ‒ не верю я своим ушам. ‒ Прошло несколько часов. ‒ Прошло почти три дня. Ее тело уже доставили к миссис Эвердин. Цинна лично сопровождал Прим домой. ‒ Неправда! ‒ шепчу я, мотая головой и чувствуя комок в горле. ‒ У меня не было выбора. Ты билась в истерике, вновь началось кровотечение, ноги отнялись на нервной почве. Смерть ребенка мы бы уже не пережили. Тебе кололи успокоительное. Ты спала, почти не приходя в себя. Я решил, что так будет лучше. ‒ Мерзавец! ‒ реву я. ‒ Ты лишил меня даже возможности с ней проститься. Ненавижу! Я тебя ненавижу! Ты такой же, как Хеймитч, ‒ Пит пытается обнять меня и прижать к себе, но я вырываюсь и колочу его кулаками по спине. ‒ Такой же, как Гейл. Вы все обещали ее спасти и ничего для этого не сделали. Вы живы, и вам плевать, а моя сестра мертва, – продолжаю кричать, захлебываясь слезами. – ЕЕ жизнь закончилась, даже не начавшись. Вы не защитили ее! Никто! Вы все виноваты в ее смерти! И я. Я тоже. – Китнисс. Пожалуйста, Китнисс, возьми себя в руки. Нам еще есть за что бороться. Подумай о нашем ребенке, он страдает внутри тебя. Подумай о Гейле. Он может победить. Он вернется к тебе, и твоя боль станет меньше. Случайный ребенок, который был зачат по моей глупости и человек, который не смог уберечь мою сестру. О них я должна думать? Ради них должна жить? После смерти Утенка они больше ничего не значат. Все бессмысленно, даже возвращение Гейла. – Я хочу домой. Я даже дышать не могу в Капитолии. – Пойми, я не могу сейчас уехать, – в голосе слышится мольба, и я замечаю, что он все еще в той же самой одежде, что была на нем в минуты смерти Прим, только теперь она изрядно помята и запачкана. – Отпустить тебя одну выше моих сил. Тебе нужен качественный уход. Сопровождать тебя некому. Я не оставлю Гейла, особенно сейчас, когда он может победить. – Официальным ментором Хоторна считается Хеймитч. Он не первый год на играх, пусть этим и занимается. – Он не может! – кричит мой муж, вскакивая на ноги и отворачиваясь к стене. – Хеймитч в глубоком запое, ни я, ни Эффи не знаем, как вытащить его оттуда. Он переживал за нее намного больше, чем показывал. Он тоже любил Прим. – Уходи. Тогда уходи, – шепчу я, закрывая глаза. – Все кончено. Кончено… – Китнисс… Не убивай нас. Не убивай нашу любовь. – Уходи. Я хочу побыть одна. – Не замыкайся в себе, пожалуйста. Вместе мы справимся. Я молчу, и дверь закрывается. Тихо, почти бесшумно, и я больше не слышу его шагов. Не слышу ничего, и только непередаваемая словами боль, словно хищная птица разрывает когтями и острым клювом, мое израненное, одинокое сердце. Нет больше ничего… Все потеряно, проклято, предано… Несколько часов нахожусь в полузабытье на грани сна, реальности и безумия. Скулю, проклинаю себя и Сноу, сжимаю руки в кулаки, вонзая отросшие ногти в кожу ладоней. Не помогает. Душевная боль все равно оказывается сильнее. Полностью игнорирую урчание желудка и высохший язык. Не буду пить и есть. Не хочу. Так будет лучше. Наконец, измученная и растоптанная с трудом засыпаю и просыпаюсь через пару часов от того, что чьи-то мягкие, нежные руки перебирают мои слипшиеся сальные пряди и ласково гладят по голове. Кто? Пит? Мама? Порция. – Уходи, – зло говорю я, отодвигаясь от нее. – Я никого не хочу видеть. Оставьте меня в покое. Уйдите все! – Китнисс, – мягкий голос звучит, как животворящий бальзам, и я почему-то вспоминаю маму, не такую, как сейчас: понурую измученную тень, а ту заботливую и любящую женщину, которой она была до смерти папы. – Китнисс, так нельзя. Ты совершаешь ошибку! Ты загоняешь раньше времени в гроб себя и всех, кто тебя любит, – она берет меня за руку и заставляет посмотреть в глаза. – Ни Пит, ни Хеймитч, ни Гейл не виноваты. Только Капитолий. – Ты не понимаешь! – кричу я, отталкивая ее. – Понимаю, – в карих глазах тоже появляются слезы. – Мне было тринадцать, когда умерла моя мама. От некоторых болезней не спасают даже капитолийские лекарства. Она была самой доброй, баловала и любила меня, а потом утром одного ужасного дня ее не стало. Через неделю папа привел в дом другую женщину, и та навела свои порядки. Моя жизнь покатилась бы по наклонной, но моя старшая сестра оказалась сильнее. Всем, что у меня есть, я обязана ей. Она заставила меня учиться, она познакомила меня с человеком, который в последствие стал моим мужем. Если бы ее тогда не было рядом, я бы сошла с ума, села «на иглу», поймала бы какую-нибудь заразу и умерла в сточной канаве. Мне было тогда тринадцать, и кроме сестры у меня больше не было никого. Она стала моей путеводной звездой. Тебе куда больше лет, и у тебя есть Пит, готовый ради тебя на все и ребенок, который родится через несколько месяцев. Мама и Хеймитч, считающий тебя дочерью. Ты нужна им, а они могут заполнить пустоту в твоей душе, заглушить твою боль. Ты не имеешь права отстраняться от Гейла. Гейл. Пит. Ребенок. Мама. Хеймитч. Обо всех них говорила Прим в ночь перед играми. А еще она просила за Хоторна, умоляла меня не винить его в своей смерти. Даже ее последние слова были о нем. Она хотела, чтоб я вспомнила о своем обещании, потому что верила в него и любила первой по-детски чистой любовью. Примроуз бы не стала упрекать и обвинять его. Она бы простила. Она бы поняла, потому что была слишком доброй и милосердной. Я не такая. Я не могу, потому что злая и эгоистичная. Но я обязана сдержать слово, данное Утенку. Я должна позаботиться о Гейле ради нее. ‒ Порция, ‒ на этот раз я хватаю ее за руку, ‒ я должна попасть в менторскую. Сегодня все решится. Помоги мне. ‒ Тебе нельзя покидать комнату, ‒ качает она головой. ‒ Постельный режим, капельницы, сон. Ты должна успокоиться и перестать изводить себя. Еще одно кровотечение, и ребенка могут не спасти. ‒ Пожалуйста, ‒ шепчу я. ‒ Хотя бы включи телевизор. Последние часы должны показывать полностью. Я поем, пока буду смотреть, обещаю. ‒ Включи ей, ‒ командует грубый голос. Поворачиваю голову и замечаю в дверях грязного и обросшего Хеймитча. Он еле-еле держится на ногах, глаза впали и стали красными, как у быка на бойне, кожа лица приобрела болезненно-желтый цвет, а руки, покрытые выпирающими синими жилами, сжаты в кулаки и трясутся мелкой дрожью. Стойкий запах перегара и пота резко ударяет мне в нос и мгновенно отзывается мерзким приступом тошноты и коликами в желудке. ‒ Не подходи. Мне от тебя еще хуже, ‒ зло говорю я. ‒ Еще чуть-чуть и наизнанку вывернет. ‒ Прости, девочка. Прости, что я не смог помочь. ‒ Не нужно. Не сейчас. Просто сядь подальше. Порция включает телевизор, и экран загорается омерзительной сценой схватки Цезия и Гейла. Они словно два голодных диких зверя катаются по площадке каменной лестницы дома, ставшего Рогом Изобилия. Крики, сбившееся дыхание, кровь на стенах и огромные рваные раны тех, кто отчаянно борется за свою жизнь. ‒ Как хорошо, что вы смотрите, ‒ восклицает щебечущий голосок. ‒ Я бежала к вам, чтобы рассказать обо всем и заставить посмотреть. Славу Богу, ты образумилась. ‒ Рассказывай, ‒ говорю я, не сводя глаз с монитора. ‒ После того как Цезий узнал о смерти Деймона, он заставил себя вернуться к Рогу: распорядители обещали устроить Пир, и он надеялся на лекарство. Виктория голодала уже несколько дней, поэтому тоже пошла к белому дому, а Гейл просто выслеживал их обоих. Горбун сбил девчонку с ног огромным камнем, но залпа пушки не было, значит, она просто потеряла сознание. Гейл запустил противнику стрелу в спину, поэтому началась крупная потасовка, во время которой они перешли в дом. Силы были равны недолгое время, и хотя Цезий нанес Хоторну немало тяжелых ран, даже жажда мести не позволила ему справиться с ужасными болями в позвоночнике… Эффи заканчивает свой рассказ, а я замечаю, как в нужный момент Охотник наносит решающий удар, изгибается и сбрасывает некогда сильного профи с лестницы. Мощное тело катится вниз по ступенькам, неестественно подпрыгивая и стуча металлическими предметами. Цезий приземляется на спину, широко раскинув руки и ноги. Он жив. Жив пока. И Гейл не торопиться его добивать: он знает ‒ большая кровопотеря и многочисленные раны скоро сделают свое дело. Удар о камни с такой высоты тоже не пройдет бесследно. Охотник ждет и восстанавливает потерянные силы. – Я любил ее больше всего на свете, – неожиданно зачем-то признается Цезий, кряхтя от боли и зажимая особенно кровоточащую рану на животе рукой. – И я был готов ждать. Однажды бы она это поняла и приняла меня таким, какой я есть. А ты убил ее!!! Убил!!! – Ее убил Капитолий, – мрачно произносит Гейл, прислоняясь к стене. – Теперь ты станешь новым выжившим. Девчонка из пятого против тебя – никто. Большой выгоды от этого ты не получишь, но, по крайней мере, вернешься к той, что любит тебя и ждет. – Этот разговор вырежут, а жаль, – печально произносит Хеймитч. – Можешь не сомневаться, я представляю, каким ядом будет наполнена моя корона, и что будет после, – размазывая пот, грязь и кровь по лицу объясняет Хоторн. – Да и не любит она меня. Теперь и не ждет, наверное, особенно после того что я не смог сделать. – ТЕБЯ то? – не унимается хрипящий горбун. – Ты вон какой, и девчонок у тебя, наверное, было с десяток. Я видел, как на тебя Рубина смотрела. За тебя бы она пошла и без денег. – А я бы и с деньгами ее не взял. Да и зачем десяток, если единственная, которую любишь, замужем за другим? – Я не хотел идти на игры, – сознается Цезий. – Слышал рассказы деда и его крики по ночам. Не хотел становиться убийцей, умереть или выжить, проливая свою и чужую кровь Капитолию на забаву. А она хотела. Ей было проще в аду сгореть, чем быть со мной. Готова была тебя в союзники взять, так сильно меня презирала и смотрела всегда с отвращением. – Надеюсь, что там ты с ней встретишься, и на этот раз она будет умнее и милосерднее. – Встречусь, – с особым чувством произносит первый и, запечатлев остекленевший взгляд на лице Гейла, замирает. Еще один выстрел из пушки освобождает его от мучений. Хоторн смотрит на мертвое могучее и искалеченное тело долгим внимательным взором, а затем сильно хромая и держась за кровоточащий бок, по- черепашьи медленно выходит из белого сооружения. Картинка каменной площадки с винтовой лестницей еще на несколько секунд замирает на экране. Мгновение, и замечаю в темном уголке, где только что стоял Гейл, маленькую блестящую вещицу – крохотную птичку, зажатую внутри золотого обруча. Видно, он обронил во время борьбы с горбуном… Охотник оказывается в центре арены, а Виктория тем временем уже приходит в себя. Поднимается с земли и вытягивается во весь рост. На вид ей не больше пятнадцати, худая и высокая, с длинными руками и ногами, она напоминает мне гибкого дождевого червя, у которой вдруг отросли конечности. Большие зеленые глаза навыкате, ярко рыжие волосы, заплетенные в две тонкие косички, высоко заколотые на голове и два десятка веснушек, рассыпанных по носу и щекам. Гейл упрямо и твердо идет на нее, опираясь на копье и держа в правой руке нож, а она даже не пытается спастись, просто стоит, распрямив плечи и крепко сжав кулачки, буравя его пронизывающим зеленым взглядом. Эта хитрая девчонка знает – бежать бесполезно, даже тяжелораненый он догонит ее в два счета и убьет моментально, как убил остальных – сильных и крепких соперников, как убил могучего и ловкого Цезия. Видимо, приходит к выводу, что так будет менее болезненно. Гейл медлит. Останавливается напротив хрупкой добычи, не зная, что делать. У пятой нет даже ножа, и он это знает. Но Гейл никогда не убивает просто так. Ради забавы он бы не стал даже лесных зверей трогать. Капитолий же хочет превратить его в полнейшего душегуба. – Беги, – не выдерживаю я. – Спасай свою жизнь, – кричу я девочке, которой удалось продержаться так долго. – Хотя бы попытайся. Где твой инстинкт самосохранения? Борись!!! Но она думает по-другому и не собирается меня слушать. Замерла, как истукан, и ждет, когда настанет вечная темнота. У Гейла трясутся руки, и нож падает на землю… В ту же секунду раздается душераздирающий женский крик – мой крик. Порция, Эффи и Хеймитч оглядываются на меня, но замечают только плотно сжатые губы. Я не кричала, по крайней мере, сейчас, такой вопль я издавала лишь однажды – тогда на Жатве, когда имя Прим мисс Бряк вытащила во второй раз. Гейл отворачивается, немедля забыв о своей сопернице, и я понимаю, что он тоже слышит, мои вопли. Кто-то записал мой жуткий ор и теперь включил специально для него. – Гейл, Гейл!!! – вновь раздается мой надрывной голос, наполненный болью. – Гейл! Помоги мне. –Китнисс? Где ты? – серые глаза обводят местность вокруг, но не замечают ничего, а крики становятся все громче и чудовищней, словно где-то в лесу меня пытают. – Сойка-говорун, – печально подводит итог Хеймитч, обхватывает голову руками и закрывает глаза. – Не слушай. Это ловушка, – сказал бы Пит, колотя руками по столу. Гейл не реагирует, просто бежит в сторону, куда ведет его мой искусственно молящий голос. – Я иду, Кискисс. Иду, любимая! – плотно прилегающие кусты и крепко переплетенные корни не пугают его. Маленький топорик разрубает возникающие препятствия со скоростью молнии, Гейл торопится, он всеми силами пытается мне помочь, забыв про свою боль, кровотечение и усталость. – Остановись, – шепчу я, не сдерживая слезы. – Я простила тебя. Остановись. Живи! Вернись ко мне! – но уже поздно. Слишком поздно. Замечаю крохотный переливающийся клочок пространства, похожий на изъян стекла. Яркий солнечный блик или пар, поднимающийся от земли? Нет… Новый удар топора о сросшиеся ветки и густую листву, и до меня доносится неприятный, резкий звук: Гейл врезается в электрическое поле, которое отбрасывает его назад… Мой лучший друг был силен, как медведь. Его бы никто не смог одолеть. Его погубила я, потому что любовь ко мне была его ахиллесовой пятой. И Сноу знал об этом…