Бессмысленно

Над городом гаснет свет. Я слышу чьи-то шаги. Он шепчет: «Пожалуйста, нет!» А я заклинаю: «Пойми!» В душе потухает огонь, А мне до боли смешно. Рассудок клокочет: «Не тронь, Ты знаешь, ведь это грешно!» Как горько лежать вот так: Не в силах даже забыть. В душе непроглядный мрак, И я не могу с этим жить.

Меня зовут Китнисс Мелларк. Мне семнадцать лет. Я живу в Дистрикте-12. Моя сестра и лучший друг погибли. Это я виновата в их смерти. Прим была убита из лука – оружия, мастерское владение которым я показала на прошлых играх; Гейл врезался в электрическое поле из-за маленькой черной птички, кричащей моим голосом и приходившейся отцом Сойке-пересмешнице, которая так долго считалась моим оберегом. Они мертвы, а я не чувствую ничего кроме боли. Мучительной, непереносимой и непередаваемой словами. Адской боли, властвующей над сознанием и телом. Боль повсюду: в кончиках пальцев, позвоночнике, сердце, плечах, ключицах, суставах, животе, глазах, душе и головном мозге. От нее я не могу спрятаться, не могу убежать: она раздирает на куски, режет раскаленным железом, мучает тяжелыми судорогами, заставляет метаться из стороны в сторону и сводит с ума, не желая выпускать из своих цепких лап. Часами я молю смерть придти за мной поскорее… – Нет, я еще раз повторяю для Вас, нет! – кричит Пит в большой гостиной на кого-то очень нахального. – Моя жена не будет делать никаких официальных заявлений. Она только что потеряла двух дорогих ей людей. Она больна, на грани нервного срыва, и у нее просто чудом не случился выкидыш. Да, Вы что СОВСЕМ обезумили?! – он еще сильнее повышает голос, окончательно потеряв контроль над собой. – Это МОЙ ребенок! Китнисс вышла за меня замуж девственницей. Между ней и Гейлом Хоторном никогда не было любовной связи, мы вообще не догадывались, что он был влюблен в свою кузину. А на этот вопрос я даже отвечать не намерен, – в голосе так и звенит сталь. – Уходите. Оставьте нас в покое! Скрип двери, тяжелые шаги в коридоре и приглушенные голоса Порции, Пита, Цинны, Эффи начинают раздаваться из затемненного уголка менторской спальни. Наверняка, время от времени они бросают на меня обеспокоенные взгляды, но я старательно притворяюсь спящей и прислушиваюсь к их шепоту. – Почему президент Сноу не пресечет все это? – удивляется Порция. – Видимо, сейчас скандал ему более, чем выгоден, – убитым голосом отзывается мой муж. – Он удерживал журналистов две недели, а вчера дал им полную свободу действий. – Думаешь, фотографии смонтированы? – спрашивает Цинна. – Не знаю. Я уже ничего не знаю. – Поезд завтра утром, – слышится шепот Эффи. – Слава Богу. Завтра этот ужас закончится, – восклицает Мелларк. – В Дистрикте-12 ей станет легче. Дома и стены помогают, – звучит спокойный грудной голос моего стилиста. – Если бы я мог, то уехал бы с Китнисс прямо сейчас, лишь бы спасти ее от этого кошмара, ставшего явью. Это бесчеловечно по отношению к нему, но по-другому я не могу. Задержись мы в Капитолии еще на несколько дней, и она тоже погибнет. – Как он? – волнуется Порция. – Плохо. Очень плохо. Смерть Прим подкосила его, а гибель Гейла почти загнала в могилу. – Не волнуйся, он выкарабкается. Мы с Порцией побудем с ним, а когда ему станет лучше, отправим в двенадцатый. – Я ведь умоляла его не пить столько, – скулит Эффи. – Просила, говорила, что с его сердцем это смертельно опасно. Но он такой же, как Китнисс. Никогда и никого не слушает. Упрямые ослица и мул! Вот так. Прим и Гейл умерли на играх. Хеймитч напился до чертиков и теперь лежит в коме на искусственной вентиляции легких, потому что у него случился второй сердечный приступ. Последние слова Гейла журналисты истолковали, как было нужно им, приплели признание на интервью, мою брошь на его одежде, несколько «удачных фотографий с крыши» и раздули грандиозный скандал. Вера в сказку о «несчастных влюбленных» пошатнулась… Теперь я и Пит в глазах общественности лгуны, обманщики и изменники. Хуже быть уже не может. Просто некуда, и от этого меня начинает разбирать дикий безумный смех. Я хохочу на всю комнату и не собираюсь останавливаться. Все плохо. Все очень плохо, а я заливаюсь громким сумасшедшим смехом, пока на глазах не выступают слезы, а неистовый гогот не переходит в истерику. ‒ Китнисс, Китнисс. Любимая, ‒ мягкие руки Пита привлекают меня к своей груди, пытаясь успокоить. ‒ Завтра утром мы уедем домой. Завтра все кончится. В наш дом. В твой лес. Все пройдет. Все пройдет. ‒ Нет! ‒ кричу я, отталкивая его. ‒ Не пройдет! Не кончится! Ты не понимаешь, ничего не понимаешь. Твои родители, твои братья ‒ все живы! А Прим лежит в могиле, и моя жизнь тоже кончена! Весь последний год я жила ей, только ей, я все делала ради нее: вызвалась добровольцем, выжила на проклятых играх, целовала тебя на камеры, вышла замуж и даже легла в твою постель, лишь бы спасти ее и угодить Сноу. Я бы забеременела намеренно, только если бы он потребовал! А это все было бессмысленно, все мои жертвы были напрасны! Примроуз все равно умерла! И Гейл тоже… ‒ Бессмысленно? Напрасные жертвы? ‒ не веря своим ушам, произносит он. ‒ Все пустое, ‒ кричу я, заливаясь слезами. Знаю, что причиняю ему дикую боль, но не могу себя пересилить. Мне все равно больнее во стократ, и я хочу, чтобы всем вокруг было также плохо. ‒ Я ведь знала. С самого начала знала, что она не выживет. У нее не было шансов. Умереть ребенком ‒ такая судьба у Прим. Это ее злой рок, а Семьдесят Четвертые Голодные Игры или Семьдесят Пятые станут тому причиной ‒ разницы никакой. Но Гейл должен был выжить. Он был обязан вернуться! Сильный, смелый и умный. Его бы не стали убивать, даже за все бунтарства, даже за розу, злобу и желание отомстить. Дистрикту-12 специально подыгрывали: удобное местоположение, хорошие припасы, пещера. Хотели весь Панем настроить против нас. Гейл был нужен Сноу в качестве Победителя, тогда бы он и рот побоялся открыть, потому что на кону бы стояла его семья. Но мой друг снова нарушил правила, не захотел становиться марионеткой, пешкой в игре, не стал убивать безоружную, и за эту каплю милосердия он поплатился жизнью. ‒ Значит, в глубине души он был не только другом. – Он никогда не был просто другом. Он был частичкой моей души. И ты знал об этом, – дрожа, я вновь падаю на подушки. – Я их погубила. Я несу своим близким смерть. Нет жизни, нет света, только холод, пустота и мрак. Не хочу с этим жить. – Дай руку, – шепчет Пит и кладет ее на мой впалый живот, удерживая своей ладонью. Дверь в комнату беззвучно закрывается, и понимаю, что Цинна, Порция и Эффи деликатно оставляют нас наедине. ‒ Я чувствую, что у нас родится девочка. Красивая, белокурая девочка с голубыми глазами, она будет такой же доброй и ласковой, как Прим. И если ты захочешь, мы дадим ей это имя. А через несколько лет ты подаришь мне сына, темноволосого, сероглазого и упрямого. И мы назовем его Гейл. Время все лечит, и твоя боль утихнет, скоро ты вновь начнешь улыбаться. Наша дочка станет маяком в непроглядной пучине бед и горя… «Такая же, как Прим. Такой же, как Гейл», – повторяю я, как заведенная, но легче не становится. Что будет дальше? В возрасте 12-13 лет их отправят на игры. Опять. Снова. Смерти никогда не закончатся. Я никогда не перестану терять своих любимых… ‒ Сноу не вечен, – продолжает Пит, словно слышит отголосок моих мыслей. – Даже капитолийские лекарства не позволят ему прожить так долго. В нашей семье больше никто не умрет на Голодных Играх. Уйдет один, придет другой. Второй Сноу, еще более жестокий и беспощадный. Он не упустит из вида ребенка двух Победителей. Он не оставит меня в покое. Голодные Игры будут длиться всю жизнь, я снова и снова буду нести людям смерть… Пит замолкает, просто ложиться рядом, прижимая меня к себе. Он вымотан, измучен и обессилен. Устал разрываться между моими истериками, запоем Хеймитча, плавно перешедшим в сердечный приступ, и желанием спасти Гейла любой ценой, который все равно вернется домой в железном гробу. И все же он знает… Догадывается, что беды только начинаются, и покоя в Дистрикте-12 нам больше не найти никогда. Что Сноу теперь выдумает? Заставит делать анализ ДНК или призовет на помощь миссис Брокс? Прим и Гейл убиты, и давить на меня больше нечем, потому что мне больше нечего терять, а, значит, я снова становлюсь опасной. Поэтому он так старательно чернит меня в глазах общественности, выставляя лживой предательницей, обманщицей, продавшейся за полцены, желая спасти сестру, любовника и собственную шкуру. Толпа разочарованных и обездоленных бедняков уничтожит меня еще быстрее, чем год назад вознесла наверх. Огненный символ восстания превратится в ошметок грязи от сапога… Вдох, и рука Пита скользит вниз – он уснул, а я не заметила. Бедный, бедный. В искренность нашей настоящей любви больше никто не поверит. Его жизнь превратиться в кошмар. Сноу его не убьет. Незачем. Эту кашу заварила я, я и буду ее расхлебывать. Хлоп, и я чувствую легкий толчок внутри. Неужели, неужели, это моя дочка?! Нет, не может этого быть! На четырнадцатой неделе такое вряд ли возможно. Наверное, это желудок переваривает сам себя. Хлоп. И снова глухой, еле ощутимый удар. Странное чувство. Значит, ты все еще жива. Ты все еще со мной. И через каких-нибудь полгода ты станешь главным козырем в руках президента, потому что превратишься в мою слабость, и он захочет тебя отобрать. Но он тебя не получит! Никогда! Не отберет еще одну частичку меня самой. Не отправит на игры, потому что я не позволю ему этого сделать! Это большой грех, но у меня нет другого выхода. Дома я придумаю что-нибудь. Придумаю как. В Дистрикте-12 Пит не сможет мне помешать. Пит… Мысли о муже заставляют меня содрогнуться и начать колебаться. Пит! Измученный, родной и любимый. Сноу, наверняка, захочет отыграться на нем, надавить на его слабости. Но я лишу президента этой возможности раньше, чем он на это решится. Ему не видать ни меня, ни моего ребенка. Больше из-за меня никто не пострадает! Решительность добавляет мне сил, и я встаю почти без усилий. Мне нужно на воздух. Я должна все обдумать. Сделать все правильно. Бесшумные шаги рыси услышать в лесу практически невозможно, и я старательно следую ее примеру, крадясь на цыпочках прочь из спальни, на всякий случай даже снимаю тапочки и босыми ногами ступаю на белоснежный ковер, мягкий ворс которого приятно ласкает кожу и напоминает о весенней траве на полянах в лесу. Почти. В Капитолии нет ничего настоящего. Все блестящая мишура, повсюду сплошные подделки. Даже эта гостиная, которую я так старательно обвожу взглядом, зачем-то стараясь запомнить каждую деталь. А вот и он. Широкий шерстяной плед в клетку с длинными кистями по краям. Аккуратно свернут, и лежит на подлокотнике. Беру его в руки, прижимая к груди. Озноб давно перестал меня мучить, но отчего-то сейчас особенно сильно хочется почувствовать знакомую мягкость и необходимое тепло. Одно движение правой руки, и плед оказывается на моих плечах, будоража больные воспоминания. Раз, два, три, пять, десять, двенадцать… Пятнадцать. Странно, неужели число ступеней увеличилось? Или я раньше ходила быстрее? Вероятно, просто не считала ступеньки. Сегодняшней ночью все не так, и мне даже приходится давить на ручку и толкать, прикладывая массу усилий, чтобы открыть скрипучую стеклянную дверь на крышу. Холодный столб воздуха почти сбивает меня с ног, окутывает мурашками с ног до головы и ударяет в легкие, заставляя кашлять. Грязные слипшиеся пряди волос поднимаются высоко вверх, еще больше запутываются, спадая на лицо и образуя нелепые гнезда. Такие колтуны уже не расчешешь, значит, придется обрезать. Жаль. Мне нравилась моя коса. И Гейлу тоже. Посильнее закутываюсь в плед и иду по каменному полу, вновь и вновь вглядываясь в знакомые «проталинки». Здесь я рассказала Питу историю о девушке, которая потом стала безгласой, там мы сидели в ночь перед нашими играми, тут стоял Гейл, держась за перила, а в этом месте кто-то сфотографировал поцелуй, который Хоторн исхитрился сорвать с моих губ. Поворачиваюсь к стене и замечаю причудливые очертания собственной тени. Она и, впрямь, напоминает диковинное существо с огромными крыльями, особенно в тот момент, когда я широко развожу руки в стороны и натягиваю края пледа. Не зря меня сравнивают с Сойкой-пересмешницей – созданием, которое появилось без ведома Капитолия, но все же благодаря его действиям. И вот Огненная Китнисс превратилась в птицу с обрезанными крыльями, в птицу, которая уже не сможет подняться высоко в небо – только разве провалится в пропасть. Интересно, а падение можно считать полетом? Да здравствует Дистрикт-5! – кричит какой-то картавый голос. – И новая Победительница, как там ее? – Виктория, – подсказывает чересчур визжащая женщина. Вот так, они даже не знают имени Победителя Третьей Квартальной Бойни. Вряд кто-то вспомнит ее фамилию. Публика разочарована. Сезон оказался на редкость тусклым и нудным, большая часть участников была перебита в первые три дня, потом оставшиеся восемь человек целую неделю просидели в пещерах, пережидая дождь со снегом, а тот на кого все так рассчитывали, был убит маленькой черной птичкой. Даже печальная история Цезия и Рубины, перебранки и предательства Аники и Деймона, поедающие плоть трибутов коровы и неожиданная смерть Прим не смогли добавить нужного эффекта и остроты. Люди, поставившие на Гейла, проигрались в пух и прах. Удивительно, как еще по этому поводу не началась забастовка, в конце концов, уважаемые люди почти обанкротились… Из почтения к ним праздник по случаю финала Голодных Игр и чествования новой Победительницы – девочки, которая не убила не одного соперника, проходит без привычной роскоши и помпезности. Нет ни громкой музыки на улице, ни фейерверков, ни золотых надписей в небе, ни светящихся разноцветных фонариков, ни громких выкриков толпы. Только сигнальные огни на крышах, да тысячи сияющих ночным светом окон, потому что Капитолий, естественно, опять забыл про сон. Хотя, может быть, это просто «новая фишка» главного распорядителя игр, который просто ждет «первой встречи» с Викторией, а сейчас людям решили потравить души раскрывшей правдой «о несчастных влюбленных». Закрываю глаза, пытаясь отстраниться от нагнетающей тоску суеты. Уношусь далеко в прошлое, туда, где папа был еще жив, а мама цвела и улыбалась. – Вот ведь, черт! Мракобесие какое! – недовольно произносит все тот же картавый мужчина. Открываю глаза и замечаю, что тысячи лампочек, все фонари и горящие окна, словно по взмаху волшебной палочки, погасли в одно мгновение. Капитолий погрузился во тьму. Беспроглядная темная ночь все-таки посетила столица Панема. Неужели это пятый дистрикт так отмечает победу своей землячки или нахмуренный изобретатель Бити ставит очередной эксперимент с электричеством? Минута, другая, третья, но город по-прежнему остается обесточенным. Вместе со светом с крыши исчезает и электрическое поле. Воздух становится другим, свежим, чистым и волнующим. Он почти осязаем, я чувствую его и могу потрогать. Встаю в разъем между перилами, крепко держась за них. Страх, боль, ненависть и отчаяние уходят… И только пьянящее чувство свободы, попадая вместе с кислородом в легкие, разносится кровью по всему организму. Я вновь принадлежу сама себе. Я, Китнисс Эвердин, и я больше никому ничем не обязана. Люди меня осудят, некоторые вряд ли захотят понять, и дай бог, что Пит смог когда-нибудь простить и обрести свое счастье. А я… Я, наконец-то, обрету свободу, которой мне не хватало так долго. И я почти счастлива от того что знаю: моя последняя жертва не будет напрасной. ‒ Китнисс, Китнисс, ‒ шепчет откуда-то снизу такой родной и любимый звонкий девичий голос. Опускаю глаза и замечаю ее. Чудную белокурую головку, пушистые светлые косы и огромные доверчивые глаза. Прим. Она машет мне рукой и улыбается. ‒ Кискисс! Моя милая Кискисс, ‒ Гейл. Такой простой и удивительно нежный. Он забыл свою бескрайнюю злобу к Капитолию. Он просто пришел ко мне, а я снова вижу его. ‒ Доченька! ‒ невысокий плотный мужчина протягивает ко мне сильные руки. Ни синяков под глазами, ни болезненной бледности лица, ни тяжкого кашля. Он молод, здоров и весел. Папа. Как же мне тебя не хватало! Они пришли и зовут меня в лучший мир, там, где не будет больше жестокости и несправедливости, там я найду покой. Тяжелые шаги на лестнице сбивают меня с мыслей. Сбившееся дыхание, волнение и страх опоздать. Пит... ‒ Китнисс, пожалуйста, нет! ‒ кричит, держась за легкие и борясь с приступом кашля. – Не оставляй меня. Поздно, слишком поздно. Его слова уже ничего не значат, также как и мое последнее «прости», потому что я уже все решила и делаю шаг вперед, отправляясь в свой последний полет.