Для самого себя

      Мы не разговаривали с Лёшкой уже два дня. Точнее, не разговаривал он. Если я просил его что-то подать за столом или найти, Лёшка и подавал, и находил, но выдержав приличную паузу. И впрямь нельзя же сразу бросаться исполнять, как последняя шестёрка? Самоутвердиться даже в мелочах – это обязательно! Нужный мне зарядник, Лёшка, чтобы лишний раз не подходить, выкладывал на видное место – тумбочку в прихожей, – тарелку с сыром за завтраком толчком двигал в мою сторону – от него самого я не слышал ни звука. Хотя нет, слышал – стук. Теперь, прежде чем зайти, Лёшка стучался во все двери, что были в квартире. Он и в ванную стучался, когда я сидел на кухне. Больше того, ему было хорошо видно меня из коридора. Доходило до откровенного идиотизма: перед тем как войти в гостиную, ставшую его комнатой, Лёшка тоже стучался. В первый раз увидев это шоу, я ничего не понял, а после едва удержался от смеха. Он сам у себя спрашивал, можно ли ему войти. Неужели я был таким же упрямым в его возрасте?       Существовала единственная дверь, в которую Лёшка не стучал, – моя. Может, потому, что с того вечера он ни разу не подошёл к ней. Я ничего не делал, ждал, пока само пройдёт. Должно пройти – разум победит. Должен. Не хотелось в Лёшке разочаровываться. Тем более до сих пор он мне не давал повода.       Как Лёшка и сказал, учился он действительно хорошо: заглянул как-то в его дневник, забытый на столе. А в один из выходных я поднялся к Тимуру узнать подробности про школу. Выяснил, что тот ничего не знает. Глядя с таким знакомым мне вызовом – братские гены ещё никто не отменял, – Тимур процедил: «Мелкий, вообще-то, с отцом жил, если что», и посоветовал прийти, когда жена вернётся с пленэра. Она, мол, в школе иногда бывает и должна что-то знать. На этом и разошлись.       На третий день с начала необъявленной войны, не выдержав, я подошёл к нему сам. Я – взрослый, должен быть умнее.       – Лёш, ты был у отца? – Ожидаемо не получив ответа, продолжил: – Могу с тобой поехать, если хочешь.       Оторвавшись от своих учебников, он снял с головы наушники и повернулся ко мне: взгляд один в один, как у Тимура. Надеюсь, это единственное, чем они похожи.       – Ты правда поедешь со мной?       Так и знал, что этот комедиант лишь делал вид, что слушал музыку. Надоела игра в «постучалочку» и он ждал первого шага от меня? А сколько времени ему самому понадобилось бы, чтобы понять, что наелся, что хватит?       – Правда, но в выходной.       – Я подумаю, – соблаговолил он принять моё предложение, снова надел наушники и отвернулся к монитору.       Лёд тронулся, господа присяжные заседатели! Кстати, а не подкинуть ли ему «Двенадцать стульев» или «Телёнка» вместо безжалостных цитрусовых? Как я согласился такое читать?!       Прошёл ещё день, Лёшка продолжал со мной не разговаривать, хотя бы стучаться перестал, дятел упёртый. Не тронулся лёд, если только трещинки кое-где образовались. Жаль, что закупка продуктов не вошла в таяние льдов. Я сам сходил в магазин – мы не гордые. Может, так получится напомнить ему о его обязанностях. И потом, я на завтрак вполне обходился кружкой кофе с сыром, а вот Лёшке этого явно было мало. Он перед школой метал всё подряд.       Сегодня, решив освежить в памяти «Золотого телёнка», я после ужина завалился на кровать в своей комнате. Почти сразу на пороге нарисовался Лёшка. Дверь я плотно не закрывал, поэтому он лишь приоткрыл её шире. Опустив книгу, я ждал. Лёшка смотрел в сторону и начинать разговор не торопился. Хотелось подогнать его, но я сдерживался – он пришёл сам, это уже поступок. Постепенно я начал догадываться: в комнату Лёшка не прошёл, значит, вроде как разрешения спрашивает, чтобы без стука обойтись, чтобы всё равно было не по-моему. Ладно, на первый раз и так сойдёт.       – Зайдёшь?       Какой-то псевдолыжной иноходью Лёшка прошёл в комнату и остановился возле кресла.       – Сесть хочешь? – пригласил я.        Лёшка сел. Мы так и будем играться?       – Ты что-то хотел?       – Я к отцу собрался.       Он, оказывается, умеет тихо разговаривать.       – Завтра? Во сколько?       – Можно к одиннадцати, можно к пяти: в выходные два раза в день пускают.       – Давай к пяти. Выспимся и поедем.       – Что читаешь? – Он впервые сидел в моём кресле ровно, а не закинув ноги на подлокотник.       – Ильф и Петров. Читал?       – Да, давно. Кажется.       – Ясно.       – И что тебе ясно? – Он вскинул голову и впервые с тех пор, как зашёл, посмотрел на меня в упор.       Ну и хорошо, что привычный мне Лёша вернулся, но сейчас моя очередь вставать в позу. Терпи, дружок.       – Ясно, что мы завтра поедем в больницу к пяти. Ясно, что ты не помнишь, читал ты «Золотого телёнка» или нет. Ясно, что тебе надоело играть в обиженного и ты пришёл мириться, но, как это сделать, не знаешь. Или гордость мешает. Это всё, что мне ясно на сегодня.       – Ясно ему... Я спать пошёл.       – Назавтра... когда будешь ко мне заходить... Ну, ты знаешь. Спокойной ночи.       – И почему я всё ещё торчу у тебя?! – Лёшка сорвался с кресла и исчез. Лишь дверь всё ещё вибрировала от удара. Уходит он шумно, как и всегда. Только не понял, «у тебя» – это где: в моей комнате или в квартире? Не увлёкся ли я с вставанием в позу? Но на душе – хорошо: Лёшка попробовал переступить через своё упрямство, почти вышло. Это радует, но похоже, только меня.       Отложив книгу, я встал и, подняв руки, потянулся всем телом. С Лёшкой никакой тренажёрный зал не нужен – всё лишнее после таких визитов сгорает на раз.       Мы стояли перед входом в больничный корпус. Лёшка медлил.       – Ты… – начал он и замолчал.       – Иди, я тебя здесь подожду. Во-о-он на той лавке буду сидеть, – показал я рукой направление.       Он хмуро проследил за моим жестом, но с места не двинулся.       – Я не пойду с тобой, Лёш. Как ты объяснишь отцу, кто я? Зачем это нужно?       – Что «зачем»?       – Ты ведь хочешь, чтобы мы вместе пошли?       – Ничего я не хочу. – Лёшка посмотрел на входную дверь и отвёл глаза.       – Я тебе никто, поэтому не нужно нервировать больного человека.       Лёшка круто развернулся и вошёл в здание. Я сел на свою лавку и приготовился к долгому ожиданию. Но прошло минут двадцать, не больше, и Лёшка вернулся.        Всю дорогу до машины, пока мы шли по огромной больничной территории до ворот, а потом и всю поездку домой, Лёшка молчал. Но теперь оно было другим, это молчание. Жаль, что нельзя влезть к нему в голову.       Лёшка стал стучаться. Аллилуйя! Не во все двери, хвала моему терпению, а в ту, которую надо, – в мою. Хотя я уже миллион раз пожалел, что всё это начал. Но что сделано, то сделано.       – Лёш, покажешь тетрадь по алгебре? – попросил я, решив, что история с дневником – дело прошлое.       – Зачем? – Он стянул наушники с головы и повернулся.       В последнее время мне казалось, что Лёшка в них музыку вообще никогда не слушает, поэтому если я хотел что-то сказать, то просто говорил, не беспокоясь, что из-за своей музыки он не услышит.       – Хочется посмотреть. – Я пожал плечами.       – И что ты там хочешь увидеть? Оценки? В тетради их почти нет.       – Интересуюсь, что вам в выпускном классе дают.       – А ты математик, что ли? – Он нагнулся к своей сумке, лежащей на полу, и стал в ней копаться.       – Почти.       – Вот. – Лёшка протянул потрёпанную тетрадь, с заломленной обложкой.       Разгладив первые страницы, я пролистал темы: производные, интегралы, графики, косинусы... Записи сделаны летящим почерком, практически непонятным, если не знать предмета.       – Ты всё понимаешь? – Я качнул тетрадью.       – Прям, как мамочка, уроки проверяешь, – усмехнулся Лёшка.       – Нет, и даже не как папочка. Кстати, как сходил к отцу?       – Нормально сходил. Как увидел меня, так воспитывать ломанулся, а это верный признак, что всё норм. Замечания, оценки, моё загубленное будущее... Да ну, надоело.       – А мне показалось, что ты тогда в больнице...       – Показалось. Посмотрел?       – Так ты всё понимаешь по алгебре?       – Вроде всё. А тебе зачем?       – Не знаю... Мне в школе нравилась и алгебра, и геометрия. Физика – не очень.       – Ты ведь, кажется, на архитектора учился? – Лёшка крутанулся на стуле, напрочь выкинув из головы неприятный разговор.       – Учился. Если будет надо – спрашивай.       – Да, мамочка. – Он хихикнул и забрал тетрадь.       – Прекрати, у тебя есть родители, я – не они.       В ответ Лёшка дёрнул плечом и вновь нацепил едва мурлыкающие наушники.       Почему-то именно на работе, и именно сегодня я почувствовал, что больше ни дня не выдержу без секса. Разрядка разрядкой, но почувствовать рядом с собой кого-то живого и дышащего… От мыслей отрикошетило волна тепла прямиком в низ живота.       Я занялся контактами в телефоне: «Где ты, Федя?» Нашёл, но палец завис над номером. Позвонить? Лёшка мне столько крови попортил, что я забыл о безотказном Феденьке – вообще ни до чего было. А ведь в нашу последнюю с ним встречу на старый Новый год мы расстались как-то не очень, и я собирался перезвонить ему на следующий день, да не случилось. А сейчас – апрель. Смысл звонить? И сам он, скорее всего, не горел желанием видеть меня, раз молчал так долго.       Кирюша. Если с Федей всё было просто и понятно: тяжела жизнь половозрелого двадцатипятилетнего парня, когда сосед по квартире и по совместительству постоянный партнёр мотается по бесконечным командировкам. Встречи несколько раз в месяц нас вполне устраивали. Думаю, что и вечного командировочного тоже всё устраивало, иначе он бы давно что-то поменял в своей работе, а заодно и в их жизни. Кирюша, капризный и манерный, по жизни находящийся в перманентном поиске высоких отношений с обязательной любовью до гроба, раздражал нытьём и снисходительно-недовольным видом. Один плюс: не просил ни денег, ни постоянных отношений и не обижался, если я долго не звонил.       – Отстойный мультик: и рисовка фиговая, и смысла нет, – вынес вердикт Лёшка.       Перед ужином я решил показать ему старый, ещё советский мультфильм, который я очень любил с самого детства. Зачем показал?       – Уверен?       – Что нарисован фигово? Уж поверь, я в этом разбираюсь.       – Что смысла нет.       – Не-е, ну поня-я-ятно: раньше, конечно, во всём, что по телику, был смысл, не то что сейчас.       – А мне показалось, что тебе понравилось.       – С чего это? – Лёшка свернул окно с идущими титрами.       – Ты смеялся.       – Смеялся, потому что смешно было. – Его не заржавило объяснить мне прописные истины.       – Понял: мультик отстойный, но смешной.       – Ну да. Назар, ты такой занудный, будто тебе сто лет.       Мы поужинали, Лёшка, как ни странно, без звука встал к раковине – была его очередь мыть посуду.       – Сегодня читать не будем, ложись. Я поздно приду.       – Что, совсем поздно? К этому, своему, поедешь, к другу?       – К другу? Ну почти.       – Почти? – Лёшка с грохотом поставил тарелку в сушку и повернулся: – Ты не придёшь ночевать?       – Обсуждать этот вопрос я не собираюсь, просто предупреждаю, чтобы ты был в курсе.       Лёшку взрывной волной уже вынесло из кухни. Недомытая тарелка так и осталась лежать в раковине. В комнате взревели колонки. И как в таком мелком пацане умещается столько гонора? Однако все мои мысли сейчас были о другом: Кирюша на встречу согласился сразу. Правда, после поныл в трубку, что такие неожиданные звонки повергают его в стресс, но он так и быть великодушно заплатит за выпивку. Свою.       Понятно, почему Кирюша хотел заплатить за спиртное, чтобы ничего не помешало ему дойти до привычного состояния, так нелюбимого мною, обиженного на весь мир. Обычно количество выпивки финансово регулировал я: заниматься сексом с партнёром, едва стоящим на ногах удовольствие сомнительное, а с ноющим о коварстве судьбы и подавно.       Больше часа Кирюша выплакивал мне в жилетку свои новости: кто-то его бросил, кто-то особенный, в кого он, «сделав таку-у-ую глупость», влюбился. Или вначале его бросили, а уж потом он влюбился. Понять, а главное, выдержать эти причитания на трезвую голову было невозможно. Хотя слушал я плохо: думал о Лёшке. Пил и думал. Что меня ждёт, когда я в таком виде появлюсь дома. «Значит, тебе можно пить, а мне – нельзя?» – вот что самое безобидное я могу услышать. И будет прав: что позволено Юпитеру, то и быку можно иногда. Деньги Тимура спокойно лежат в нижнем ящике письменного стола, так почему Лёшке не купить себе пива или чего покрепче? Паспорт имеется, да и я, как пример для подражания вот он. С матом – проще: я не ругаюсь, и Лёшке волей-неволей приходится следить за языком, но вот алкоголь…       Кажется, Кирюша закончил плакаться. Пора расплачиваться. Судя по взгляду, я что-то из его рассказа упустил. Главное, чтобы он не посчитал меня своей очередной, внезапно вспыхнувшей любовью. Такого счастья мне не надо. А тогда какого? Что Лёшка себе думает, долго он собирается жить у меня? «Школу закончит и уйдёт», – ответил я сам себе, даже не успев подумать.       – Кто уйдёт? – Официант со счётом всё не шёл, а Кирюша под столом споро расстёгивал мой ремень. – Я не уйду-у, я с тобой буду. Хочешь?..       Отлично, этот фальшивый беспризорник мне весь мозг сломал.       – Назарёнок мой, ты сегодня какой-то замороченный. – Кирюша уже добрался до трусов и, заблестев глазками, пропел: – Кто обидел моего Назарё-о-оныша? Но ничего, сейчас доктор Кира поле-ечит. Да? О, Наза-арищ-щ-ще!..       Выпил я сегодня больше обычно. Хорошо, что Кирюша, этот криворукий доктор, в какой-то момент заявил официанту, что напишет жалобу – найдёт на что – если тот ещё раз принесёт коньяк. Не то были наполеоновские планы на вечер, не то не хотел возиться с моим пьяным телом, организуя его на выход – самоотверженностью Кирюша никогда не отличался. Однако несмотря на все ухищрения, развезло меня капитально.       Надо бы перед дорожкой... Кто такие тесные кабинки делает? В них же толком... Теперь на воздух, и чем быстрее... На улице-то как дышится!.. Уже такси? Или это не наше? Водила индус, что ли? Тачка смердит их кришнаитскими палками-вонялками. Голова!..       Дальше я себя более-менее осознал уже у Кирюши в квартире. Расставшись с содержимым желудка, я сидел на полу в туалете и периодически утапливал в стене дрожащей рукой ослепительно хромированный прямоугольник. Случалось, что в ответку извергался освежающий водопад, обдавая меня лёгкими брызгами, но чаще кнопка не давала ничего. Пытаясь уловить систему выдачи воды, я заставлял себя включиться, но получалось не очень. Чтобы гарантировано очухаться, рисовал в своем воображении, что ждёт меня дома. Кошмарил себя специально. Удачно вспомнил, что Лёшка как-то уж слишком не переносит пьяных. А-а-а, его мать разбилась, когда выпила. Как я мог забыть? Значит, придётся переждать здесь. Сделав невозможное, я принял душ. Долго вглядывался в невесть откуда взявшееся на трусах пятно спермы. Совершив настоящий подвиг, занялся стиркой.       Бутылка любимого вермута сделала своё дело – Кирюша спал, аккуратно уложив пустую стеклотару рядом с собой. Я с наслаждением вытянулся рядом, забрав бесхозное одеяло в личное пользование. Будильник на телефоне не забыть...       Я поворачивал ключ в замке очень медленно, стараясь не сильно греметь. Последний раз я так входил в квартиру, когда жил с родителями: курс первый. Непонятно, с какого такого перепуга сейчас я... Но додумать не успел: дверь открылась сама. На пороге стоял взлохмаченный и злой Лёшка:       – Не старайся, я всё слышу. Время, знаешь, сколько? Утро давно!       Лёшка дёргал завязки от штанов и накручивал кончики на палец. Точно так же, до синевы Лёшка перетягивал себя палец, когда я ему втыкал за разбитые флаконы с туалетной водой.       – Ты слишком много себе позволяешь и виноват я, разбаловал тебя. – Адски болела голова – не до разговоров совершенно.       – Меня разбаловал?! Ты на себя посмотри! Нагулялся? – Лёшка приблизился и втянул носом воздух. – От тебя пасёт, как… как…       – Прекрати-и. – Его крики просто взорвали мой мозг.       Хотелось сесть, а лучше лечь, но в прихожей было не на что, а с пола я потом вряд ли поднимусь без посторонней помощи. Добравшись до тумбочки, я присел на неё.       – Ты – пьяный! – Лёшка сбавил громкость, но отставать от меня не собирался. – Но ты же говорил, что не пьёшь?!       – Лёш, ты представляешь, как сейчас это всё выглядит со стороны? – Я пытался сфокусировать на нём взгляд. – Не забывайся.       – Пиздец! Он нажрался, притащился под утро... Ты чем занимался всю ночь? – Он подскочил ко мне и, ударив кулаком в плечо, сплюнул на пол.       – Будем считать, что ничего этого не было. – Я кивнул на пол. – Я взрослый человек и не собираюсь спрашивать ни у кого разрешения, что делать и когда. А теперь, если ты не хочешь, чтобы это всё имело для тебя последствия, замолчи и дай мне спокойно раздеться. И пол вытри – не на улице.       Медленно потянув куртку с плеч, я отвернулся, давая понять, что а-ля семейный скандал закончен. Хорошо бы в ванную и съесть что-нибудь горячее вроде супа. Но он закончился вчера, поэтому пусть будет чай.       Ванну я всё-таки героически принял, втайне рассчитывая потянуть время и дать мне и Лёшке остыть. С полотенцем на плечах и в старых трениках, неизвестно откуда выпавших мне прямо в руки, как только открыл шкаф, я застал Лёшку на кухне.       – Чай? – на удивление спокойно спросил он и поставил на стол кружку.       Чёрный, крепкий. И слишком горячий, чтобы его можно было сразу выпить. И ванна была слишком горячей, и потому я, расслабленный, едва держался, чтобы продолжать сидеть ровно и не улечься головой на стол спать.       – Назар, – Лёшка сел напротив, – считай, я тоже ничего не слышал и не видел сегодня. Этого дня не было. Я знаю, что тебе плевать и ты в курсе, что я никакой не бомж, но если ты не будешь ночевать дома и снова придёшь… Тогда я уйду. Тебе похрен, я знаю, но вот увидишь, я уйду. – Он вытащил кружку из моих пальцев.       – Дома? – Жаль, он забрал мой чай, сейчас я бы глотнул и кипяток.       – Иди в кровать, я тебе чай туда принесу. Могу и алказельцер притаранить, если скажешь, где он лежит.