Для самого себя

      – Лёш, отвлекись. Поговорим?       Он замер, продолжая сидеть в наклон над своей домашкой, потом распрямился, аккуратно положил ручку на стол, разгладил тетрадный лист со свежепостроенным графиком и вскинул на меня неожиданно испуганный взгляд. Страх – это редкий зверь, когда дело касается Лешки. Ирония, снисходительное внимание, едва уловимое высокомерие, ехидная настойчивость – вот к чему я привык, особенно если речь шла о «поговорить». И что он всё время пишет, бесконечно что-то решает... В Москве планирует учиться, не иначе.       – И-и?.. – Лёшка сел ещё ровнее.       – Ты же понимаешь, что это всё ненастоящее? – сказал я, хотя думал начать с другого.       Я готовился к разговору, начитавшись умностей в психологической книге, которую купил заранее: хотел всё сделать по правилам. То, как Лёшка встретил меня на утро после «лечения» у Кирюши: что говорил, как вёл себя… Этого нельзя было оставлять без внимания. К тому же я знал от Тимура для чего изначально весь этот маскарад Лёшкой был затеян. Поэтому все его случайные или намеренные оговорки и взгляды вынуждали расставить все точки и даже, если потребуется, восклицательные знаки.       – Ты всё придумал себе. Ну, обманул и теперь живёшь со мной. И дальше что? Так не бывает: пришёл и сразу всё получил. Это школьные байки, чтобы вам, неучам, вбить хоть что-нибудь в голову. Если бы не твои восемнадцать, ты быстро бы за дверью очутился. Мне не нужны такие приключения.       Да кому я вру! Ну знаю я, что он совершеннолетний, и что с того? Я же не выгнал его в самом начале, когда думал, что ему пятнадцать, когда не знал ничего. Почему после разговора с Тимуром не выставил, почему потом разрешил вернуться? С одной стороны всё понятно: брат – мерзавец, отец – в больнице, Лёшке некуда приткнуться. Но это их проблемы. Я же, продолжая жить с ним и дальше, должен осознавать последствия, нести ответственность за все события, которые могут произойти и сейчас, и в будущем. Хотя Лёшка может уехать в Москву после школы и выправится всё само – немного осталось. Но зачем ему куда-то уезжать, здесь тоже нормальных вузов хватает. Для чего я вообще завёл этот разговор?       – Ты привык получать всё, что хочешь. И сейчас продолжаешь в том же духе. Только ты забыл, сколько мне лет, я уже не поведусь. То, что ты там себе напридумывал на мой счёт, – этого не будет.       Лёшка по-прежнему, не отрываясь, смотрел на меня. Страха во взгляде больше не было. Мне вообще почудилось, что он заснул с открытыми глаза. Захотелось растормошить его, снова увидеть упёртого наглеца, язвительного и насмешливого.       – Мне нравится жить с тобой, ты забавный, иногда совершенно ненормальный, но это ничего не изменит: между нами ничего быть не может.       Как пьяного повело: шёл себе, шёл в нужную сторону, но незаметно сполз с дороги и оказался совсем в другом месте. Всё-таки Лёшка развёл на откровенность: не спорил, не передёргивал, сидел тихонько и молчал.       – Давай, ты забудешь всю эту ерунду? – загипнотизированный таким вниманием, закончил я и тут же ужаснулся, как просительно и жалко это прозвучало.       Преувеличенно аккуратно Лёшка продлил график в тетради и отложил ручку.       – Это всё, что ты хотел сказать? – откашлявшись, спросил он.       В ответ я развёл руками.       – Ну тогда, раз времени на всякую ху... всякие художественные представления хоть жо... Полно, короче, может, сделаешь ужин?       – А ты ничего не хочешь мне сказать?       – Приготовь что-нибудь, а? Видишь, зашиваюсь с первообразной? Достала!       Ужинал Лёшка не только одеревенев спиной, но и застыв взглядом в окне.       Лёжа в кровати и по привычке прокручивая в голове прожитый день, я чувствовал себя проигравшим по всем фронтам: нормально поговорить, даже по книжным советам, не получилось, что думает Лёшка, не узнал. Ни черта у меня не вышло. Я даже был готов к очередному подростковому взбрыку, но и его я не получил. И что будет завтра, после моего "мне нравится жить с тобой", предсказать я не брался. Главное, чтобы хуже не стало, ведь если не считать его выверта с обстукиванием дверей и моего загула, последнее время мы жили с Лёшкой в относительном спокойствии. Какой-никакой подход к нему я нашёл, и теперь, желая… А что я, собственно, хотел, чтобы он раскаялся и отказался от своих чувств? Чувств... Какие к чертям чувства! Как ему мозги на место поставить? А они ведь имеются, судя по его дневнику.       Встав среди ночи в туалет и потом на кухне глотая холодную воду, я пришёл к единственно верному выводу: Лёшке просто захотелось поиграться, проверить себя – получится у него развести взрослого, вот и устроил костюмированное представление. Ну не может же быть, чтобы он и впрямь… влюбился. А вчера... Он просто пьяных не любит, и в квартире, наверное, боится один ночью оставаться.       Какого я вообще встал с кровати! Пить меньше надо.       Придя с работы, я решил попробовать сделать котлеты. Лёшка уже несколько раз спрашивал, сложно ли их готовить. Хотелось сделать ему приятное: за спасительную кружку чая, что он, действительно, принёс ко мне в комнату, когда я лёг, за то, что постучался, перед тем как зайти, что не стал дальше выяснять отношения.       – Назар, ты всё ещё хочешь видеть мой дневник? – неожиданно раздалось за спиной.       – Прямо сейчас? – Руки в фарше, самое то, чтобы что-то смотреть. Но мне не понравилось слишком безразличное Лёшкино лицо. – Это срочно?       – Не-а. А что это будет? Котлеты? Ура. – Тускло выказал он свою радость, заглянув в сковороду.       Только мы сели за стол, как рядом с моей тарелкой лёг его школьный дневник. С мультяшным самолётом на обложке. В одиннадцатом классе? Да ладно! Какое-то время я разглядывал рисунок, не веря в его реальность.       – Сам покупал? – Как я ни старался, но сдержать улыбку не получилось.       – Издеваешься? – Лёшка бросил вилку на стол и попытался забрать дневник.       – Откуда такой? – Я схватил его первым.       – Отдай! – Он с грохотом пнул стол – больше шума, ярче протест.       – Не вскипай! Имеешь право на любую обложку. Ты же зачем-то выбрал такой.       – Отдай! – Лёшка подался ближе: глаза горели, ноздри раздувались.       – Ты так любишь котлеты? – Я опять пошёл запрещённым путём – стал его отвлекать.       – Котлеты? При чём тут... – Он перевёл взгляд на свою наполовину пустую тарелку.       – Тебе положить ещё?       – Да! Две!       Я послушно встал со стула. Конечно, ему нужны не котлеты, а дневник. Взяв сковороду, я вернулся к столу – дневника уже не было. Спокойно ссадив ему на тарелку к оставшейся горстке макарон две котлеты, уточнил:       – Так?       – Да-а. –Лёшка довольно улыбался.       – Жаль. – Я выразительно посмотрел туда, где совсем недавно лежал дневник. – Мне хотелось бы посмотреть. Может, ты меня боишься? – Это тоже не по-взрослому, но ведь работает.       – Я?! – Лёшка выхватил дневник с колен из-под стола и швырнул с размаха на стол. Дневник, словно камень-блинчик, пущенный по воде, проскочил по столешнице и остановился в дальнем углу кухни.       – Всё-таки полетел твой самолётик?       Остаток ужина прошёл в молчании. Я закончил первым и ушёл из кухни. Дневник всё так же лежал на полу. Не прошло и пяти минут, как раздался стук в дверь.       – Заходи.       – Держи. – Подойдя ко мне, Лёшка протянул дневник.       – Уже не хочется. И как я понял, это не так уж и важно.       Протянутая рука опустилась. Я смотрел на Лёшкино насупленное лицо и думал, что победит: упрямство или все те дни, что мы прожили с ним под одной крышей. Он выдохнул, вздёрнул подбородок и, глядя поверх моей головы, процедил:       – Извини.       – Что ты хотел, чтобы я там увидел?       Лёшка снова поднял руку с зажатым в ней дневником:       – Там... вызывают.       – Что? – На странице размашисто красным сразу на два учебных дня: «Просьба к родителям явиться в школу вместе с сыном». Завитушка вместо подписи прорвала лист. – И кто такой нервный?       – Викеша, директор.       – Отлично. Расскажешь?       Что такого натворил Лёшка, чтобы взбесить директора до порванного листа? Но яростная запись в дневнике-самолётике отчего-то развеселила.       – Назар, – Лёшка вдруг обмяк, сел рядом на подлокотник и упёрся в моё плечо подбородком, – сходи в школу, а? Ну, будто ты – мой брат. Тима там всё равно никто не знает. Сходишь? Пожа-а-алуйста.       Лёшка был так близко, что я видел, как его зрачки, словно дыша, то расширялись, то возвращались к обычному размеру.       – Твои знают? – Я продолжал смотреть, как серая радужка играет с чёрной сердцевиной.       – Нет. Я не хочу. Я с тобой живу. – Он как будто толкался в меня подбородком, словами.       – Когда надо прийти в школу?       – Завтра. Крайняк – послезавтра.       – Лёш, я не твои родители и даже не твой брат, поэтому... Нужно сделать всё правильно. – Я наконец оторвался от его лица и стал смотреть в окно.       – Не пойдёшь?       – Мне нужно время подумать.       – Ты подумаешь? – обрадовался Лёшка. Он стал сползать головой на моё плечо, в попытках устроиться поудобнее улёгся на него щекой.       – Подумаю, подумаю. – Я поднял Лёшкину голову, как неодушевлённый предмет и вернул в нормальное положение.       Назавтра наверняка в качестве подкупа Лёшка мне сварил кофе. Сидя на подоконнике и шумно высасывая из коробочки гранатовый сок, он буравил меня глазами.       – Я разговаривал сегодня с Леной, и…       – Заче-е-ем!.. – взвыл Лёшка, выпустив соломинку из рта.       – Будешь слушать или перебивать? Или тебе уже не надо, чтобы я пошёл к директору.       – Ты – босс. – Лёшка всё понял и сник.       – С братом у вас натянутые отношения, отец – в больнице. Сейчас я несу за тебя полную ответственность и мне решать, как и с кем я буду обсуждать всё, что касается тебя. Вопросы?       – Уж какие тут вопросы, товарищ начальник. – Он поболтал полупустой коробочкой из-под сока.       – Тимур в школе не бывает, Лена ходит, но по всему видно, что права голоса в вашей семье не имеет. Значит, последнее слово за мной. Завтра я вместе с Леной пойду к директору.       – Обязательно с ней?       – Лёш, а ты сам как думаешь? Я как брат должен знать ответы на любой вопрос, который мне могут задать. А если я буду один, то... как там – «беспалевно засвечусь».       – Что сделаешь? – Он засмеялся и, откинувшись назад, гулко бухнул затылком в оконное стекло.       – Лёш, заканчивай ржать. Ваш подростковый жаргон мне не осилить. Если директор сообразит, что я тебе не брат? Я, например, с трудом понимаю, как тебе разрешили жить здесь. Ладно Тимур, но Лена? Я хочу ей объяснить, поговорить о том, что...       – Директор не особо спрашивает, он зарядит лекцию на час, уши завянут слушать. А Ленка… Я ей давно всё популярно объяснил.       Даже знать не хочу, что он там ей «популярно объяснял»!       – Ладно, пусть Ленка тоже идёт. – Лёшка смял упаковку от сока.       – Думаешь, она так легко согласилась? Ла-а-адно, – передразнил я его.       – Почитаем? – Лёшка слез с подоконника.       – А уроки?       – Любишь ты всё испортить! – И тут же заныл своё любимое: – Ну Назар, ну пожа-а-алуйста,       Он читал свой вызывающе-подростковый «Апельсин» так долго, пока мог ворочать языком. Мне удалось совсем устраниться от чтения, но Лёшкино увлечение жизнью этого самого Алекса беспокоило. Вчера, например, вдохновившись его примером, Лёшка собирался слушать музыку голым. Надеюсь, что следующим на очереди не будут наркота и изнасилование.       – А чё? – рассуждал он, запрокинув голову назад и глядя на меня. – Надо попробовать, может, и правда так лучше вставляет?       – Может, и вставляет, – согласился я, разглядывая его слегка инопланетное в своей перевёрнутости лицо. – Но Алекс Моцарта слушал, а ты кого собираешься? Это только на классику работает.       – Не-е-е, – протянул он, – ни Моцарта, ни упоротого Баха я и в одежде слушать не буду.       – Давай дальше читай, – успокоился я. Мне одетого-то Лёшки иногда было слишком много, ещё и голого не хватало!       По кроватям мы разошлись уже за полночь – вразрез с правилами. Но я не стал принципиальничать, тем более завтра мне предстоит врать ради Лёшки, чего уж. И пока я не заснул, ни одной тягостной мысли о завтрашнем дне так и не появилось: отчего-то было всё равно, что такого Лёшка мог такого сотворить в школе.       Когда мы с Леной зашли в кабинет директора, усатого и круглолицего, мало похожего на начальника, то первое, на что я обратил внимание – свежий ремонт и новая мебель. А вот письменный стол был старым и громоздким, наверное, сохранившимся с древних времён. Впрочем, директор едва обратил внимание на наше «здравствуйте»: кивнул и продолжил что-то писать, периодически бросая взгляд на экран монитора. Слева от директора, на окне стоял глобус звёздного неба, большой и чёрный. Наверное, директор вёл уроки астрономии. Дверцу сейфа, что стоял справа от директорского кресла, украшал детский рисунок: свернувшийся клубком черный кот, украшал собой цветочную поляну. Кот удивительно походил на хозяина кабинета – было что-то знакомое в кошачьей морде и жирно прорисованных усах.       – В ногах правды, как говорится... – Директор наконец положил ручку и указал на три стула, стоящие точно напротив его стола. – А где Алексей, струсил?       – Лёшик здесь, он в коридоре. Я думала, что сначала вы с нами хотите поговорить. Позвать? – Лена тараторила, словно ябеда-отличница.       Не дождавшись ответа, она метнулась за дверь. Та тяжело качнулась и остановилась: гигантская, обшитая тёмно-коричневыми панелями, с массивным кодовым замком и большой круглой ручкой. Казалось, что дверь сняли с банковского хранилища и по ошибке навесили на комнату.       – Лёша, Лёша, иди сюда, – надрывалась в коридоре Лена, – ты где? – Её суетливость и напрягала, и злила.       В конце концов, когда мы втроём разместились на лобном месте, директор тяжело вздохнул и сообщил:       – Сегодня жду комиссию из департамента образования, почему-то на ночь глядя, поэтому обойдёмся без воспитательных бесед. Вы прекрасно справитесь с этим дома. – Директор кивнул на Лену. – А вы?.. – Он перевёл взгляд на меня.       – Я тоже решил прийти узнать, что произошло.       Надеясь обойтись без явной лжи, я строил предложения как можно более обтекаемо. Маячившая на горизонте комиссия, словоохотливый директор – всё это давало надежду, что допроса с пристрастием, кто я такой, не будет. Тем более что я так и не определил глубину вранья, на которую смогу относительно безболезненно сегодня опуститься.       – Это хорошо, что решили: с вами толка будет больше. Женщины... сами понимаете, для мальчишек они не авторитет. Алексей, может, ты расскажешь нам, что произошло?       Мне даже не надо было поворачивать голову, чтобы посмотреть на Лёшку, я и так знал: он ничего рассказывать не станет.       – Хорошо. – Директор был не из гордых. – Два дня назад Алексей с двумя одноклассниками совершили хулиганский проступок. Проступок, граничащий с преступлением. Уголовный кодекс говорит об этом достаточно внятно. И если бы потерпевшие были более настойчивы, то мы бы сейчас имели привод. Да-с, вот так. Алексей, может, мы всё-таки услышим тебя?       Лена бестолково шарила в своей сумочке, Лёшка возвёл взгляд мученика к потолку.       – Простите, как я могу к вам обращаться? – вступил я.       – Викентий Маркович. Табличку на дверь так и не прикрутили? Середенко Викентий Маркович.       – Викентий Маркович, в чём именно заключался хулиганский проступок?       Директор нахмурился, пожевал губами, и растеряв своё спокойствие, перешёл на гневный фальцет:       – Огнетушитель!       – Что? – Лена от неожиданности отпрянула и перестала шмыгать носом.       – Они не нашли себе другого развлечения... – Викентий Маркович справился с собой и продолжил: – На большой перемене, вместо того, чтобы идти в столовую с классом, они заперлись в кабинете литературы, и что мы имеем? Тро-е. – Он постучал пальцем по столу. – Трое стояли, вот здесь, где вы сидите! Я еле уговорил их не подавать заявление в милицию.       – Они из огнетушителя поливали прохожих? – Поток директорского сознания явно нуждался в огранке.       – Здесь всё предельно ясно. Мальчик совершенно отбился от рук, и если родители в самое ближайшее время не предпримут никаких действий, то его ждёт незавидное будущее. Это я вам обещаю.       – Я не понимаю, – Лена беспомощно переводила взгляд с директора на Лёшку и обратно.       – Лена, они из окна облили пеной трёх прохожих, которые потом пришли в школу жаловаться. Каковы сейчас должны быть наши действия? – уточнил я, повернувшись к директору.       Викентий Маркович уставился на меня, пожевал губами и неожиданно, словно тесто, осел в кресле.       – Не знаю... Устал... От этого постоянного напряжения, от этих вот. – Он вяло махнул рукой в сторону Лёшки.       Мне вдруг стало жаль мужика – я его понимал, как никто.       – Как манны небесной жду конца года. Думал, что только экзамены осталось пережить, да выпускной. Ан нет, припасли сюрпризец! Вот скажи, – он посмотрел на Лёшку, – чего тебе не хватает? У тебя отец в больнице, а ты?.. Меня в гроб загнать хочешь?       – Вы... вы... – Лёшка вдруг сорвался с места и кинулся к директорскому столу. – Вы не имеете права!       – Лёш, сядь на место. – Я уже стоял рядом и, сдавив плечи, разворачивал Лёшку. Он делал попытки вырваться, но я продолжая подталкивать его своим телом в сторону стула, зашептал ему в затылок:       – Хватит. Прошу тебя.       Дотащив упирающегося Лёшку до своего стула, я взял его за руку и сел. Он вынужден был остаться стоять рядом – влажные пальцы подрагивали в моей руке. Пора было заканчивать визит.       – Я так понял, что одежда у этих троих испорчена?       – Вы бы их видели. – Директор выразительно посмотрел на Лёшку. – Не все имеют возможность регулярно обновлять свой гардероб, как некоторые, и поэтому берегут свои вещи.       – Думаю, будет справедливо, если все трое «пожарных» оплатят пострадавшим либо химчистку, либо новый гардероб: как договорятся. У вас есть их адреса?       – Опла-атят? – хмыкнул Викентий Маркович. – Кто оплатит, родители? Дети привыкли ни за что не отвечать. За все их шалости всегда расплачиваются другие, общество наконец! Когда они уже научатся брать ответственность на себя?       – За двух других я ручаться не могу, но Алексей заработает деньги сам.       – Да, это правильно, это – хорошо, – неожиданно очнулась Лена и вскочила со стула. – Мы пойдём. До свидания, Викентий Маркович, не будем вас больше задерживать. – Она чуть не взашей вытолкала нас из кабинета и закрыла директорскую дверь.       – Лена, вы просто ураган, – сказал я, очутившись в коридоре.       – Назар, вы серьёзно хотите, чтобы Лёшик работал? – Лена аккуратно высморкалась и убрала носовой платок в сумочку.       – Абсолютно. – Я продолжал держать Лёшку за руку и почувствовал, как она дёрнулась в моей. – Смирно, пожарник! – И, сдавив пальцы, потащил его за собой к выходу на улицу.       – Алексей, ты можешь нормально доучиться? – Лена опомнилась и принялась за Лёшку. – Огнетушитель!.. Откуда эта блажь? Об учёбе надо думать?! – она частила, частила нам в спину, добирая за своё молчание в кабинете.       Услышав Лёшкин писк, я ослабил хватку.       – Может, всё-таки объяснишь, как это пришло к тебе в голову? Зачем ты это сделал? – Лена не отступала и, обогнав нас, загородила собой дорогу. Как всякая женщина, она хотела знать все ответы немедленно. Я выпустил Лёшкину руку.       – Лен, отстань. И так Назар мозг будет выносить весь вечер. Да? – Лёшка заглядывал мне в лицо и разминал свою руку. Потом сам вернул ладонь в мою, и теперь уже не я – он держал меня.       – Это всё неправильно, Назар, вы же взрослый человек. Это всё как-то... Лёшенька, ты не хочешь вернуться домой? – Она пыталась поймать Лёшкин взгляд. – К Тимуру, ко мне. Прошу тебя. Нельзя жить у неизвестно кого. – Лена шагнула ближе и начала расцеплять наши руки.       – Домой? – Лёшка отбежал от нас на приличное расстояние и закричал: – К Тимуру? Он сам тебе сказал?       – Лёшенька, ну не надо, не кричи. Тимур хочет, он говорил...       – При чём тут!.. Да не ври, это ты сейчас придумала – не нужен я ему!       – Не надо... Хочешь, я поговорю с ним. – Лена подбежала к Лёшке, обняла за плечи. – Я поговорю, и он согласится. – Они закружились на месте: Лёшка вырывался, а Лена старалась притянуть его к себе.       – Не надо, – шипел он, – я хочу жить у Назара! – Вырвавшись от Лены, он попятился и, воткнувшись в меня спиной, попытался нащупать мою ладонь. Но я заблаговременно убрал обе руки в карманы. Лёшка растерянно обернулся.       – Назар...       Может, сейчас самое время? Я не бросаю его, это другое, так правильно: пусть возвращается в семью. Я согласен с Леной: родной человек живёт у совершенно...       – Назар... – Как позывной из почти разрядившейся рации, замерзающего во льдах путешественника.       – Лёш, пора домой, нас с тобой ждёт серьёзный разговор. Догоняй, как договорите. – Я подошёл к Лене. – Спасибо, что согласились сходить в школу. С работой я ему помогу, не волнуйтесь. И огнетушители он теперь будет обходить за километр.        Она рвано вздохнула и снова полезла в сумочку. Наверное, опять за платком.       Через несколько секунд Лёшка шагал рядом:       – Мне на диван?       – Что?       – Я говорю, мне на диване надо отлежать? Ну-у, понять там, прочувствовать...       Он издевался. Я представил, как, придя домой, он покорно уляжется «понимать». Это ж надо так всё извернуть!       – Не придумывай.       Лёшка пожал плечами: – А чё не полежать, если настроение есть.