Для самого себя

      Начав жить с Лёшкой, я стал ловить себя на желании, придя с работы, нажать на кнопку звонка, а не лезть в карман за ключами. Но, стоило представить, как на Лёшкино «Кто?» мне придётся что-то ответить, желание сразу пропало. Что сказать в ответ, чтобы не показаться самому себе смешным: я? свои? Потом остановился на идее с дверным глазком, чтобы избежать двусмысленного «Кто?», но так и не сподобился.       Надо, надо было сделать во входной двери глазок! От затопившего меня страха пересохло во рту. Я потянул на себя приоткрытую дверь и на негнущихся ногах переступил порог. Прихожая, коридор – всё на месте: ничего не валяется, крови не видно.       – Ну и что!       Не знал, что смогу так обрадоваться Лёшкиному недовольному голосу. Раз он возмущён, значит, всё в порядке. Но с кем он? Для Тимура слишком рано, – он в это время на работе. У Лены вряд ли хватило бы смелости прийти сюда. Одноклассник-попугай?       – Что такого? Тебе-то что?! – перейдя чуть не на крик, спрашивал Лёшка кого-то невидимого. Гонора и возмущения в голосе было столько, что самому стало любопытно, кто его так смог вывести. Я открыл дверь в кухню.       – Сёмка?! Каким ветром?        Собственной персоной: нога на ногу, с усмешкой на лице и с мундштуком в руках, в настолько идеальном, без единой морщинки, деловом костюме, что, казалось, минуту назад он был куплен прямо здесь, в квартире.       – А вот и Зоркий пожаловал. – Семён эффектно поменял ногу.       Не ожидал увидеть его у себя на кухне на пару с взбешённым Лёшкой. Который, впрочем, завидев меня, скривился и сразу отвернулся.       – Решил лично поздравить с круглой датой. Пришёл, тебя нет, зато... – он перевёл на Лёшку насмешливый взгляд, – молодой человек меня встретил, представился, галантно предложил сесть, налил чай. – Семён небрежным жестом указал на пустой стол. – Не правда ли, молодой человек?       – Неправда!       – Стра-анно, мне показалось, что мы вполне дружелюбно завязали...       – Показалось!       – Что с тобой? Сосновский? – Я подошёл к Лёшке.       – Отстань от меня!       Вот с этого места поподробнее – он так и будет теперь хамить?       – Лёш, пойдём со мной.       – Я никуда не пойду. – И уточнил уже у Семёна: – Мы ведь чай пьём, не так ли? – Уж в чём чём, а в сарказме Лёшка специалист.       – Так ли, так ли, – сразу подхватил Семён. – Подольёте мне кипяточку... Виноват, имя запамятовал.       Лёшка плюхнулся на табурет, в точности скопировав позу Семёна. Видно, придётся включать тётку из музея.       – Так, ты – молчи. Тебе лет сколько, какого лешего парня задираешь? А ты, «молодой человек», живо за мной!       Но живо не вышло, да вообще никак не вышло – Лёшка даже не сдвинулся с места. Я взял за плечо его, упрямо вцепившегося в стол, и потащил из кухни. Лёшка упирался всерьёз, я едва справился, пришлось выталкивать своим телом. В коридоре он и вовсе начал брыкаться, но, в конце концов, смирился и позволил довести себя до комнаты.       – Ты можешь объяснить, что здесь происходит? Лёш, что с тобой, в самом деле!       – А чего он... Сказал, что ты его позвал. Расселся, как у себя дома, курить собрался. Ещё он сказал...       – Семён пришёл, сел. В чём дело, не понимаю. Он друг, хотел поздравить... Кстати, почему ты открыл дверь чужому?       – Назар, а он кто?       – Мы сейчас вернёмся на кухню, и ты будешь вести себя нормально. Да?       – Это тот самый, который «не просто»? Ты с ним был тогда в ресторане. Кто он тебе? Ты ведь... ты ведь не звал его?       – Лёш, перестань. Посмотри на меня, послушай.       – Не буду. – Он повернулся ко мне спиной, хотя секунду назад сверлил взглядом.       – Лёш. – Я развернул его и притянул к себе. Потом разберусь, что я делаю правильно, а что нет, достаточно натурально он сейчас хлюпает носом или так себе. – Семён – мой друг, мы учились вместе. Почему он не может приехать, чтобы поздравить меня с днём рождения? Мы с тобой, кажется, говорили, чтобы ты выкинул всё это из головы.       – Я не хочу выкидывать. – Лёшка горячо выдыхал и слюнявил мою рубашку.       – Ты выйдешь нормальным человеком или так и будешь бросаться на людей?       – Никуда я не пойду. – Он, казалось успокоившись, вдруг снова вспыхнул. – Мне работать надо. Вали к своему дру-у-угу.       Лёшку злостью буквально швырнуло к компьютеру: мышка – в руку, наушники – на голову. Нет сомнения – наш разговор закончен.       – Сём, ну что ты как маленький. Видишь, пацан – в образе, так нет, ты ещё больше его злишь.       – Покормишь? – Семён убрал мундштук и как ни в чём не бывало придвинулся к столу. – Отмечать твою днюху, как я понимаю, будем не здесь и не сейчас. Хоть в этой жизни, Зоркий?       – Не сегодня уж точно. Ты бы предупредил, что приедешь, придумали бы что-нибудь.       – Просто пожрать дай и сядь наконец.       – Бутербродами обойдёшься?       – Всё равно. Что за хлопец, каким ветром надуло?       – Его Алексей зовут.       – Я понял. Так кто он?       – Сам иногда не знаю кто.       – Как у тебя тут интересно! Знал бы – давно приехал, поугорал.       – Сегодня Лёшка готовил. – Я открыл крышку сковороды. – У тебя может не получится это съесть. По виду макароны с мясом.       – А у тебя получается? Ты ешь, что эта ядовитая мелочь готовит? – Семён с точно такой же усмешкой, как раньше на Лёшку, смотрел на меня.       – Другого всё равно ничего нет. Пицца кончилась.       – Кофе давай. И бутерброды обещанные гони. Твой... Алексей уже накормил, досыта. Такое тут устроил.       Я с банкой кофе в руках сел на Лёшкино место:       – Ты-то хоть не доставай. Он временно живёт здесь, обстоятельства так сложились. Вообще, он нормальный. – Я старался быть объективным.       – Зоркий, что за поебень? Димка звонил, сказал, что твоё высочество соизволило самолично прибыть на поклон, да не одно. Но что за пацан, откуда взялся, Димка не знает. Ржал, что твой потерянный в детстве сын нашёлся. Но я-то все ваши семейные альбомы наизусть выучил. И как оказалось, даже лучше твоей матери. Приезжаю, а эта погань чуть не с порога на меня набрасывается, хамит. Какие такие обстоятельства, Зоркий? Он хоть совершеннолетний?       – Давай закроем тему, Лёшка в соседней комнате – там всё слышно. И ему – восемнадцать.       – Вчера исполнилось? Ну раз самое главное выяснили, теперь скажи мне со всей своей ёбаной правильностью: какого хуя здесь творится? Ты вообще соображаешь, Зоркий, ты понимаешь, блядь, на что это похоже? Слепому ясно, что он ревнует тебя. Зачем он здесь? Ты его трахаешь?       – Семён, – я сдавил в руках банку кофе, – заткнись. Лучше заткнись.       Я говорил Лёшке, что не бью людей. Он услышит, прибежит… Начнёт бояться меня. С Сёмкой же мы ни разу не дрались, даже когда учились: то ли повода не было, то ли не напивались до такого состояния. Да и не смог бы я его тогда ударить. Сейчас – другое дело.       Мы сидели молча. Я в сотый раз перечитывал этикетку на банке. Уверен, что Лёшка подслушивал. Вернее, слушал в полном своём праве официального жильца.       Когда я выучил всё про склон, на котором чудные кофейные зёрна вырастили и, перемолов, засыпали в мою банку, когда лучше всякого фотоаппарата во всех подробностях запечатлел на подкорке вид из моего окна, спросил:       – Сколько ложек?       – Мне рас-хо-те-елось ко-о-о-о-офе, – вдруг пропел в нос Сёмка, подлаживаясь подо что-то опереточно-знакомое.       – Слышь, театрал недобитый, пришёл – так давай, поздравляй. Сейчас кофе будет, расскажешь, как ты. Мой адрес у родителей тиснул?       – Магомет сходил, Магомет взял, а то как же. – Семён смахнул со стола несуществующие крошки. – Пойду я, пожалуй. Тебе ещё сопельки утирать: мелочь сейчас жалиться будет на злого дядьку. И поздравляю.       Он вышел из кухни, обдав удушающим запахом туалетной воды. И как я по нему сразу не догадался, кто в квартире?       Не веря, что Сёмка и правда уходит, я вышел в коридор и застал его уже одетым. Взявшись за замок, он остановился.       – Избавился бы ты от него, Назар. Верни ребёнка туда, где взял, не загоняй себя в угол. Снова.       – Всё в порядке, – выдал я на автомате. Значит, он всё понял тогда в институте. Выходит, глупо сейчас спорить, что-то доказывать про себя, про Лёшку.       – «В порядке» у него. Что у тебя в порядке, Зоркий?       – Сём, ты всё не так понял.       – Да тут и понимать не надо, я твоё лицо видел, когда ты на кухню ввалился: на ремни готов был порезать любого, кто посмел бы твоего... этого обидеть. Ладно, Зоркий, твоя жизнь. Живи! – Семён захлопнул за собой дверь.       – Сегодня ты читаешь?       Не знаю, что я собирался сказать Лёшке, но увидел его с книгой на своём обычном месте на диване, и вылетело само. «Апельсин» закончился, хвала Оруэллу и всем утопистам! Лёшка затребовал «Двенадцать стульев» и в «благодарность» снова поставил меня в дикторскую очередь.       – А ты будешь слушать? После этого твоего Сёмочки?       – Конечно.       Но Лёшка небрежно перелистал страницы и отшвырнул книгу в сторону:       – Неохота.       – Как скажешь. С тобой можно сесть?       – Диван твой.       Мы сидели, как два незнакомца, едущие в транспорте, плечом к плечу на одном сиденье. В конце концов, Лёшка лёг, упершись головой мне в бедро. Я машинально начал гладить его по голове и мычать что-то непереводимо-колыбельное.       – Ты меня хочешь усыпить? – проскрипел Лёшка сомлевшим голосом.       – Хочу. Из-за чего вы с Семёном сцепились?       – Я знал, что у тебя днюха. Давно. В паспорте посмотрел.       – Ясно. Интересно, есть ли хоть какой-то угол в моей квартире, куда ты ещё не залез?       – Нету, – вздохнул Лёшка. – Теперь нету.       – Это некрасиво – шариться по чужим вещам.       – Ты не чужой.       – Я не знал. Но это ничего не меняет.       – Ты тоже можешь в мои залезать, если хочешь. Короче… – Лёшка перевернулся на другой бок и продолжил: – Я хотел тебе сделать кейк или как там его… Как в кино делают: утром приносят в комнату и поют «хэппибёсдей». Глупо, да? Встал, как придурок, хрен знает во сколько и не вышло.       – Ты не придурок, Лёш. Можно же ещё раз…       – Да пошло оно! Я не умею готовить. К хренам!       – Ну так расскажешь, что у вас тут произошло с Семёном? – Я вновь начал водить рукой по его волосам.       – Отстань, – он лениво повёл плечом, – я сплю. Но ты всё равно сиди, а то я опять стану буйным.       В душе, почти под кипятком, я ждал, когда расслабятся мышцы и перестанет тоненько звенеть несуществующий комар в левом виске. Массаж сейчас был бы очень кстати. Мочалка плохая замена. Прибавив холодной воды, я взял шампунь. Такого страха, как сегодня, до чёрной пелены перед глазами и не было, наверное, в моей жизни.       Лёшка не в подворотне, у него есть крыша над головой. Я прислонился лбом к холодной плитке. Откуда этот иррациональный страх?       Когда я вышел из ванной, с волос капало на плечи, стекало по спине. Как у Лёшки. Он плохо вытирает голову после душа, так и ходит с потёками по футболке. Не слишком приятно, но моей голове, перегруженной мыслями, стало легче.       Его могли убить. Вломиться в квартиру и убить.       Махнув рукой Лёшке, уже разобравшему диван для сна, я ушёл к себе. Желудок ныл – я так и не поел, забыл. Надо сходить на кухню, отрезать сыра, чтобы не умереть от голода до утра.       Лёшка бродил по квартире тихий, вежливый, без вопросов и понуканий мыл посуду, что-то готовил, что можно было есть без опасений, утром убирал с дивана постельное бельё, и я вовсю наслаждался такими спокойными днями. Но через неделю меня уже не радовала Лёшкина вежливость, а от постоянного стука в дверь я порядком устал. Он бесконечно заходил ко мне по ничтожным поводам и до самой ночи, пока я не прогонял, сидел в ногах на кровати. Читал Ильфа и Петрова или рассказывал про школу, иногда просто молчал, привалившись к спинке. Я честно пытался слушать, но, не выдержав, всё равно начинал клевать носом.       В один из вечеров я всё-таки заснул. Очнувшись в полной темноте, не мог вспомнить, когда я успел выключить лампу на тумбочке. Но через мгновение понял, что есть нечто важнее выключенного света: закинув на меня ногу и положив голову на плечо, рядом спал Лёшка. Растолкав наглеца, я не удержался и дал ему подзатыльник. Кажется, спросонья он ничего не понял: сперва, сев на кровати, долго тёр глаза, потом – голову после подзатыльника, потом – снова глаза.       – А-а-а, я заснул? – Лёшка оглушительно зевнул. – Лан, я пошёл. – Шаркая ногами, он потащился к двери. – Давай, спи, завтра дорасскажу.       На следующий день точно по расписанию, ближе к двенадцати, Лёшка постучался в мою дверь. Я пальцем указал ему на кресло. Он не удивился: забрался в кресло и открыл книгу.       – Не сегодня, Лёш.       Он пожал плечами:       – Как скажешь.       – Значит так. Чтение – исключительно в твоей комнате. Ко мне после одиннадцати вход запрещён. Вопросы?       Лёшка кивнул, встал и пошёл к двери.       – Постой! – окликнул я его. – Сядь.       Он вернулся и снова сел в кресло.       – Ты когда-нибудь успокоишься? Прекрати наконец эти ночные хождения. И подхалимаж мне твой не нравится. Совсем!       Вместо ответа Лёшка опять пожал плечами.       – Я скажу один раз, надеюсь, ты услышишь. Я хочу, чтобы всё вернулось к тому, как было до прихода Семёна. Ты меня вообще понимаешь? Он мой друг. Только. И приехал сюда по собственной инициативе, тем более что был повод. И вбей себе в голову: в моей комнате мы можем читать, разговаривать, но не позже одиннадцати. Это всё.       Усмехнувшись, Лёшка встал и, помахивая книгой, вышел. Так ничего и не сказал, вот упёртый!       Время поздних визитов ограничено, порядок восстановлен... Я слушал, как шумит в ванной вода. «Как в тюрьме с уголовником».Так Лёшка, кажется, когда-то сказал?       Я позвонил Семёну только через неделю, замотался.       – Не отвлекаю?       – Уже нет.       – Что ж так без фантазии отвечаешь, чего из оперетки ничего не сбацал?       – А-а, узнал нетленное, курилка?! Я знал, Зоркий, верил, что ты ещё не потерян для общества! Кстати, раз такой музыкальный, давай с нами! Я тут Маруську в люди вывожу, так для бо́льшего впечатления всю ложу выкупил, а теперь жалею – вдруг подумает, что замуж буду звать? Выручай.       – На что идёте?       – «Летучая мышь». Айда с нами, полетаем вчетвером, заодно меня спасёшь. Это благородно, Зоркий!       – Вчетвером?       – Я тебе лишнюю Маруську организую. Давай, соглашайся.       – Сём, я пение всякое не особенно.       – Пошли-пошли, развеешься. Не хочешь Маруську – так иди, не расположен я со своей наедине вкушать Штрауса. Потом закатимся в ресторан, отметим твою круглую дату. Тут-то тебе не отвертеться – обязан!       – На когда билеты?       – Ну и молодец, Зоркий. А то испугался я за тебя: чистой воды педофилия по квартире бродит.       – Лёшка совершеннолетний.       – Я позвоню тебе перед выходом, – не стал развивать тему Семён, – в эту пятницу идём. У моей Маруськи подруга... закачаешься. Сам бы к такой прибился, если бы раньше знал. Не отказывайся, Зоркий! Вставай на правильный путь, верю в тебя.       В телефоне гудки, в голове звон. Правильный путь?       Чтобы не думать о пятнице, на следующий день съездил на дачу за велосипедами. Вернулся ближе к ночи, разобранные велики оставил в машине – едва уместил. Свет опять горел только на кухне. Я предупредил Лёшку ещё с утра, что буду поздно. Он так сильно сдавил кружку с чаем, что я решил уточнить – поездка исключительно деловая. Ладонь расслабилась, но напряжение в воздухе осталось. С тем и уехал.       Лёшка встретил меня в коридоре – наверняка не терпелось узнать, куда я ездил. Я бы мог всё рассказать, но мне нравилось дразнить его. Но больше хотелось сделать сюрприз.       – Покормишь?       – Остыло всё, разогревать надо. Назар, а где ты был?       – Дела.       – Какие?       – Узнаешь, – пообещал я.       – Когда? – упёрся он.       – Скоро.       – Когда скоро? – Всё, Лёшка сел на своего любимого конька: он так вопросы может до утра задавать.       – Лё-ош, – расхохотался я, – тебе сколько лет-то? Говорю же, узнаешь, значит, узнаешь, потерпи немного.       – Да ну тебя, я спать. Сиди один, раз такой скрытный.