Я - робот

I question my own existence Question the meaning of life. Why don't you carry me? Why don't you carry me? I can't move on I can't live on Carry me Why don't you carry me? I can't save me I am crazy Without you... ♫ Papa Roach – Carry Me

* * *

Неделя. Прошла неделя с того момента, хотя Эрик потерял счёт дням. Он заставлял себя ходить в душ и менять одежду, бриться и есть. Он вдруг остро ощутил страх: кто будет заботиться о Чарльзе, если с ним самим что-то случится? Леншерр всё ещё хотел верить, что юному Ксавье нужна его забота. Надежда эта таяла с каждым днём. Чарльз не разговаривал и не отвечал, ел изредка, хорошо, если раз в день. Чашку с кофе он неизменно оставлял на подносе – и с каждой вылитой в раковину порцией из самого Эрика уходила жизнь. Он ощущал это всем своим существом – пустоту. Пустота была и раньше. Да, она сопровождала его всю жизнь с момента смерти родителей, словно в груди зияла огромная дыра на месте сердца. Но он никогда не замечал её, свыкшись и даже приняв, решив, что так будет проще. Возможно, так решила его нервная система, и до этих дней она работала идеально, не давая сбоев. Теперь же Эрик то и дело хотел схватиться за рубашку на груди, пальцами в белой ткани сжать её, сделать что угодно – чтобы унять боль. Она расползалась по всему телу ядом, мешая ему мыслить и действовать. Чарльз собрал в его душе фигурку сердца, словно из деталей ЛЕГО – из своих улыбок, взглядов, объятий и поцелуев, из смущений, из тихих «Эрик», и Леншерр готов был поклясться, что никогда его имя не звучало столь волшебно, как из его уст. Дни сливались в один большой ком, наваливаясь на него и придавливая сверху. Эрик понимал, что должен был взять себя в руки и справиться со всем этим, но – не мог. До Чарльза он не знал, что такое любить и быть любимым, теперь он знал и это – и боль потери. Сердце в его груди рассыпалось без опоры, а ведь раньше юный Ксавье держал его обеими руками, не давая расколоться. Вчера Эрик пришёл в себя в ванной – на полу. Ободранные костяшки, сбитые в кровь, заставили его шокированно замереть, пока он не вспомнил, как в отчаянии бил кулаками в стену, до одуряющей боли, отчаянно желая себя наказать. Раньше его пальцы никогда не дрожали – теперь дрожь стала постоянным спутником его рук. Кожа под белой тканью перчаток саднила, но он не обращал на это никакого внимания. Эрик продолжал спать на полу у комнаты Чарльза, не видя в своей жизни другого смысла, кроме как служить ему.

* * *

Чарльз уже неделю не чувствовал себя живым. Он целыми днями лежал на кровати, смотря в потолок и не осознавая ни какой сейчас час, ни какое число. Он вспоминал о том, что надо поесть, только когда даже в лежачем состоянии начинал чувствовать слабость. Впрочем, теперь он двадцать четыре часа в сутки находился на грани потери сознания. Сьюзен? Он нашёл какой-то уцелевший стишок для неё и почти рассмеялся, и смех этот тут же перешёл в истерику. Сьюзен… Тогда он понятия не имел, что такое больно. Ксавье или лежал на кровати и смотрел в потолок, или сидел на полу, обхватив голову руками. Он прокручивал, раз за разом, в голове все разговоры, которые просил «стереть», вспомнил поведение Эрика, его повадки, его молчаливое согласие с заблуждением Чарльза. Да, фактически он не лгал. Он ни разу не сказал, что он робот. И ни разу не возразил. Чарльз вспоминал, сколько раз выворачивал душу наизнанку перед ним, будучи уверенным, что всё забудется. Что делал Эрик с его тайнами? Зачем выслушивал все до одной?.. От стыда хотелось рвать на себе волосы. Чарльз думал о том, что позволял своему дворецкому – и сердце заходилось от бешеного стука. С каждым днём Ксавье всё больше убеждался в том, что его использовали, иначе… Иначе – почему он не сказал?.. Чарльз устал плакать. Теперь, когда его в очередной раз посещали размышления о мотивах Эрика, он просто лежал без движения и без единого всхлипа, а слёзы ровными дорожками бежали из уголков глаз по вискам, теряясь где-то в волосах. Если бы он любил – он сказал бы, они были бы счастливы, они… Ксавье сглотнул, закрывая глаза. Они были бы вместе, но Леншерр просто трахал его, получив безграничный доступ и власть над телом и разумом Чарльза. И сердцем, конечно. Хотелось вырезать из груди этот бесполезный орган и швырнуть им в дворецкого. Он же зачем-то говорил все эти глупости про заботу и прочее – хотел развлечься, наверное. Конечно, хотел, но почему именно он?.. Почему именно Чарльз, ведь он не сделал Эрику ничего плохого… Ксавье начал забывать, кто он такой. Он чувствовал себя одним большим сгустком концентрированной боли, такой сильной, что она вытесняет всё остальное. Чарльз даже забыл, что в школе карантин – хотя отсутствие его никак бы не повлияло на поведение Ксавье. Он не вышел бы из комнаты. Сегодня утром телефон, оставленный без присмотра на всё это время и только поэтому каким-то чудом не разрядившийся, оповестил о том, что завтра возвращаются родители. Надо же, как быстро закончилась их командировка, Ксавье тогда установил это напоминание, чтобы не пропустить момент их приезда. И вот – он завтра, ближе к вечеру. Чарльз с трудом сел, смотря прямо перед собой. Прошедшие дни лишили его всего светлого и счастливого, что было в его жизни, ведь самым большим своим счастьем он считал появление Эрика. Ксавье вздрогнул, закрывая лицо руками. Он любил его. Несмотря на всё произошедшее, Чарльз до безумия любил своего дворецкого, хоть и знал, что никогда не подпустит его к себе больше. И меньше всего Ксавье хотел, чтобы с ним что-нибудь случилось, а с ним случится, если Чарльз вдруг потребует увольнения. Родители начнут допрашивать – и не дай Бог что-то выяснится… Чарльз похолодел внутри при мысли о том, что Эрику могут навредить. Нет, он этого не допустит, как бы больно ему ни было и как бы не желал ему боли этот человек. Осталось надеть на сердце несколько железных обручей – и вперёд.

* * *

Эрик поспешно поднялся, когда дверь комнаты приоткрылась. От вида юноши ему самому стало нехорошо: бледный, осунувшийся, покачивающийся от слабости, Чарльз был одет в брюки и рубашку, совершенно чистые и выглаженные. Почему-то Леншерр зацепился именно за этот факт, не совсем осознавая, реально ли то, что он видит. - Завтра приезжают родители, - Ксавье говорил медленно и чётко. – Нужно привести дом в порядок. - Да, сэр, - Эрик кивнул и шагнул ближе. – Сэр… - Ничего не было, - резко оборвал его Чарльз дрогнувшим голосом. – Тебе нравилось выполнять команду «Стереть», судя по всему, так вот сотри всё это. Ничего. Не было. Леншерр почувствовал, что сейчас упадёт, титаническим усилием воли удерживая себя в вертикальном положении. Голубые глаза Чарльза смотрели прямо и были настолько полны боли, что Эрик физически ощущал, как из его груди вываливаются последние кусочки его сердца. - Я не хотел, сэр… Чарльз даже дёрнул рукой, должно быть, он хотел отвесить своему дворецкому пощёчину, но сдержался, просто сжимая руку в кулак. Он дрожал, весь дрожал, словно осиновый лист, и Эрику больше всего на свете хотелось прижать его к себе, погладить по волосам, поцеловать в макушку и пообещать, что всё будет хорошо. Чарльз отвернулся и пошёл по коридору прочь. - Приведи дом в порядок, начни с моей комнаты, - остановившись у лестницы, Ксавье обернулся, он удерживал голос твёрдым за счёт нечеловеческих усилий. – И ничего не было, Эрик. Ничего не было. Юноша скрылся из виду, и Леншерр покачнулся, хватаясь за стену. «Ничего не было, Эрик». Чарльз плакал на последних ступеньках лестницы, обхватив колени руками.