Игла для бабочки

Дорогие читатели! У меня у списке работ немало замороженных фиков, и с учетом проснувшейся в последние месяцы тяги к писательству я решила объявить себе интересный челлендж: написать хотя бы по одной новой части к каждой «мертвой» работе. По возможности — хотя бы коротко, но закончить. Начнем в хронологическом порядке ——— Почти четверть века спустя Лиза Кадди все еще помнила тот вечер до мельчайших подробностей, хотя долгие годы учебы, ординатуры и практики подернулись мутной пленкой. Чем старше она становилась, тем меньше яркости оставалось в жизни, эмоции остывали, прогресс замедлялся, а время — неумолимо ускорялось. Но ее первый раз, их первый раз с Хаусом остался нетронутым, как бережно высушенная бабочка в коллекции энтомолога.  Всю жизнь после этого она искренне считала, что их первый раз стал одновременно и последним. Вечером следующего дня Кадди узнала, что ее отец умер от сердечного приступа; это вынудило ее спешно уехать на похороны на целую неделю, а по возвращении выяснилось, что Хаус получил долгожданный ответ и место в ординатуре по инфекционным болезням в Университете Джона Хопкинса. Он исчез из Мичигана, не прощаясь, не оставил ни записки, ни послания через кого-то из приятелей, не позвонил ни через месяц, ни через полгода, хотя Кадди и не ждала этого. Хотела, надеялась, быть может, но не ждала. С самого начала она знала, кто он такой, и знала, чего от него можно ждать, — это точно был не худший исход истории.  Если честно, они оба так сильно хотели сделать карьеру в медицине, что на тот момент любая форма постоянных отношений для них была обречена на провал. И не только друг с другом. Кадди замуж так и не вышла, всю жизнь балансируя между тем «как правильно» по мнению ее мамы, счастливой подруги-акушерки-мамочки троих-миссис Тони Майерс и общества в целом, и тем «как честно» с ее точки зрения. «Как правильно» получалось отлично, правда в основном в профессионально сфере.  Когда спустя лет пятнадцать после ночи покера, рваных чулок и девственной плевы Хаус пришел работать в её больницу, она не удивилась, словно где-то в глубине души знала, что в круговерти вселенского бардака, несмотря на критически малую вероятность, их снова сведет друг с другом… судьба? Рок? Случайность? Да какая к черту разница.  Они не виделись целую жизнь, а как будто бы не расставались. Они повзрослели, изменились, нарастили чешую опыта и ошибок, и все-таки остались такими же: она строгой, независимой и при этом доброй и эмоциональной, а он — саркастичным, не уважающим любые существующие в мире границы и… потрясающим.  И снова шли годы, их отношения напоминали линию жизни на экране кардиографа (как банально): они много работали вместе, конфликтовали, что для них значило сближение, а потом обжигались, разочаровывали друг друга и отскакивали бильярдными шарами в разные стороны, чтобы потом подползать друг к другу заново. Иногда Кадди казалось, что Хаус - эта такая застарелая татуировка на ее теле, сделанная по молодости, от которой не избавишься, и она с одной стороны становится привычной как родимое пятно, а с другой — невыносимо раздражает, выглядывая из-под выглаженного пиджака.  Лукас был… попыткой в кои-то веки сделать «как правильно» в личной жизни; он бы понравился маме, он бы любил Джой. Кадди хотела бы сказать, что он мог сделать ее счастливой, но по правде говоря, он годился лишь на то, чтобы не сделать ее несчастной, а этого было недостаточно. В тот день упавшего подъемного крана рухнули и последние надежды Кадди на то, что она убедит себя остаться с Лукасом, словно вся эта безумная драма стала рычагом, которая выбила опору из груды рациональных аргументов, желаний и планов. Она думала, она взрослая женщина, она уже прожевала и выплюнула все романтические иллюзии, ей, немолодой матери маленького ребенка, нужен надежный человек рядом, нужна не страсть, но тихая гавань. И вот почему-то именно в этот момент любовь победила. Кадди стояла, прислонившись к дверному косяку полутемной ванной, одетая в мятый рабочий костюм, с поношенными кроксами на ногах, и снова чувствовала себя студенткой в безвкусно-сексуальном платье, дрожащей перед Грегом Хаусом в комнате общежития. На этот раз ей почти все пришлось делать самой: прийти к нему домой, говорить о своих желаниях, поднимать его с пола, но в одном Хаус себе не изменил — поцеловал ее первый. Не как тогда, давным-давно, страстно, завлекающе, а как-то уязвимо и обезоруживающе. Вся сцена, весь диалог тонули в болезненной нежности и смиренной обреченности двух людей, которые устали делать вид, что они не привязаны к друг другу уже добрых двадцать лет, но знают, что это не кончится ничем хорошим.  — Я самый чокнутый человек на свете, — в горле у Кадди лопнуло что-то горькое, до слез горькое. Она подумала, что наверное это и есть любовь, и поэтому сказала: — Я знаю, я люблю тебя, — и почувствовала себя счастливой бабочкой, воткнувшей себе в сердце иглу по доброй воле.