Equium

— Теперь мы вместе. — Люсьен гордо улыбался своим же словам, большими глотками опустошая уже третий стакан бурбона. Он, казалось, мыслями был уже совсем не здесь и не сейчас, а в своём воображаемом мирке, где Клаус Майклсон корчился от боли на холодном полу сырого подвала, в то время как его старшая сестра засыпала жаркими и влажными поцелуями шею настоящего победителя. Люсьена, конечно же. Смертельный план, в котором Люсьен и так не на шутку сомневался — ведь Фрея могла и не помочь ему — оказался на удивление успешен. Милая ведьма на блюдечке преподнесла не менее милому вампиру свои настоящие чувства, практически ответив взаимностью на все его сумбурные всплески эмоций. Теперь он блаженно жмурил глаза, раз за разом прокручивая в голове ещё свежие, соленые от крови воспоминания о своём подвиге во имя их огромной любви, которую Фрея отчего-то совсем не спешила признавать. — Нет, не вместе. — Она упрямо поджала губы и отвернулась, стараясь скрыть от взгляда мужчины мягкий румянец, расползавшийся по ее щекам. Приходилось снова делать вид, будто бы она с завидным усердием перечитывала старинное заклинание, ища в нем возможные пропуски и подвохи. За последние пять минут Фрея Майклсон уже четвёртый раз брала в руки эту измятую бумажку, вяло пробегалась по ней глазами и небрежно клала на место, всякий раз напрочь забывая, зачем она вообще совершала этот странный ритуал. Хотелось занять руки. И глаза, и мысли, желательно. Вот только если с первыми двумя проблем, в принципе, не было, то в голове ее, напротив, разразилась настоящая война. Мысли, воспоминания, быстрые, но тяжелые наваждения метались, словно несчастные психбольные в странноватом вальсе. И за, и против, и все остальные доводы смешались вдруг в огромный ком, и невозможно было теперь продолжать мыслить здраво или хотя бы разумно. Яркие, не тускнеющие никак картинки: сначала поцелуи, потом ссоры, кровь, тяжёлое дыхание и снова поцелуи — казалось, прошло не больше минуты с тех пор, как она вытащила огромный кусок дерева из сердца Люсьена. А он сказал, что сердце его только благодаря ей бьется. Отчасти, так и было. Люсьен теперь следил за словами немного больше обычного. Понимал: Фрея Майклсон не без труда открылась ему, и спугнуть ее трусливое сердечко будет намного проще, чем ворваться в него. Так, в ее сердце он все же проник, проколов своё собственное, однако такими темпами органов у него не хватит и на неделю, даже несмотря на бесконечную регенерацию. — Ты же сказала, что я тебе нужен. — - Осторожная фраза камнем слетела с его губ. Казалось, он и сам сомневался в своих словах, будто бы и не помнил уже: а было ли это? А правда ли было? Со скрытой мольбой в темных глазах глядел на девушку и понемногу начинал хмуриться и поджимать губы. На щеках его при этом так явственно выступали милые ямочки, на которых Фрея по странной инерции каждый раз задерживала взгляд. — Но я не сказала, что мы вместе. — Девушка с трудом вернула внимание заклинанию, мысленно уже приходя в ярость от своей неспособности работать. Скоро Кол вернётся и обязательно начнёт допрашивать обоих работничков о том, насколько продвинулось их небольшое расследование, а ответ «почти сдвинулось с мертвой точки» совершенно его не устроит. Скорее бы закончить с воскрешением одной любви и заняться наконец работой над своей собственной. Люсьена, впрочем, такой ответ тоже вполне устраивал. Пускай уж Фрея Майклсон вредничает и сомневается — свой выбор она уже сделала, а значит теперь ей осталось только лишь чуть более осознанно к нему прийти. — Посмотрим, дорогая моя. — Он сонно откинулся на спинку мягкого кресла, позволяя девушке все же собраться с мыслями о предстоящем ритуале.

***

А ведь Фрее Майклсон казалось, что девушка она вполне уже взрослая: тысяча лет за плечами давили иногда и на спину, становясь грузом воспоминаний и ответственности, который теперь уже нельзя было просто сбросить вниз, словно ненужный балласт. Тысяча лет мук и тяжелого жизненного опыта, жестких лишений и золотой клетки, в которую ее усадила тетушка Далия, а все ради чего? Чтобы в магазине ей не продали бутылку вина без паспорта. А ещё чтобы незаметно для себя же оказаться вдруг на коленях у Люсьена Касла, впиваясь своими пересохшими губами в его губы, шею, грудь, цепляя дрожащими пальцами переплетения его чёрных волос, подставляя его касаниям вздымающуюся венку на собственной разгоряченной шее, словно за десять минут до этого она не сказала отчетливо и вполне ясно фразу «не вместе». Не вместе. Кол явился как раз не вовремя. Благо, услышав его шаги, недолюбовники успели занять самые непринужденные позы, что пришли им в затуманенные желанием головы. Кол, казалось, готов был тогда начать ругаться, и Фрее даже пришлось соврать, что заклинание она уже хорошенько проверила и не один раз. Кол мог бы легко догадаться о том, что происходило в этой комнате до его возвращения, но был слишком поглощён собственными мыслями, и от этого, наверное, показался Люсьену настоящим дураком. Вопреки ожиданиям, холодный ветер не очень хорошо трезвил ее тело и голову, только лишь оставляя на коже прощальный след из вереницы мелких мурашек. Все равно мыслями возвращалась она к Люсьену и его тёплым объятиям, с ужасом ловя себя на мысли, что в тот момент всем сердцем она ненавидела родного брата лишь за то, что он помешал столь долгожданной идиллии. И ведь Фрея была совсем не глупа. И ведь Фрея понимала, что сейчас, возможно, она почти вспомнила, как нужно рассуждать правильно и здраво, почти вспомнила об огромном вагоне последствий, который непременно последует, стоит ей лишь дать волю своим желаниям. Сейчас это казалось даже вполне очевидно, и решение, нужное, закономерное, напрашивалось само собой. Однако также ясно она понимала: стоило только Люсьену Каслу оказаться в ее поле видимости, как мозг предательски отключался с поистине невероятной скоростью, и в действие тогда вступало сердце, несчастное, глупое, голодное по любви и нежности, и уже почти растопленное ею же. Куртка Люсьена совсем не грела ее — сразу становилось понятно, кто покупал одежду только для того, чтобы хорошо в ней выглядеть. Куртку Люсьен заставил накинуть перед выходом-побегом, сказал, что холодно на улице и что она так непременно замёрзнет. От куртки пахло его одеколоном и натуральной кожей — наверное из-за этого запаха Фрея Майклсон и не могла до конца прийти в себя. По крайней мере, так захотелось ей вдруг думать. Люсьен, хитрый, расчётливый, наверняка специально сунул ей именно свою куртку, чтобы и на расстоянии контролировать ее чувства, приковывать ее мысли только к его персоне. И Фрея внезапно так сильно разозлилась на него за такую выходку, что в спешке стянула с плеч своё единственное укрытие от ветра и выбросила его в ближайший мусорный бак, победно улыбаясь высоте собственных мыслей и железной силе воли. Со стороны наверняка смотрелась как помешанная. Больная. Выкинула хорошую вещь в мусор, сразу же продрогла до костей, руками своими тонкими тщетно пыталась прикрыть оголенные плечи, зато едва могла сдержать довольный смех и натянутую улыбку. Больная и счастливая. — Мисс, это ваше? Фрея, уже тонувшая в эйфории собственных эмоций, понятных и не очень, испуганно отшатнулась в сторону, словно ей прямо на голову вылили только что ведро холодной воды. Чей-то странный голос, хриплый, дрожащий, неприятный, но весьма удивленный снова окликнул ее, теперь уже чётче и яснее. Не показалось. Ещё мгновение спустя из мусорного бака выросла большая темная фигура человека. Шаркая тяжелыми ногами по утрамбованному уже мусору, этот мужчина — наверняка мужчина — не без труда добрался до края бака, держа в грязных руках нечто очень напоминающее выброшенную только что Фреей куртку Люсьена. Девушка незаметно щелкнула пальцами, вынудив тусклый фонарь, бесполезно стоявший неподалёку, осветить весь этот грязный закоулок, в который ее неизвестно как занесло. Бродяга, протягивающий ей вещь при этом сильно поморщился и даже отвёл глаза, голубые, с редкими красными капиллярами. Волосы длинные и спутанные, на одной руке уже потерявший все свои функции бинт, а морщинистое лицо и вовсе словно измазано в саже. Бояться нечего — обычный новоорлеанский бездомный. — Это мне больше не нужно, — Фрея замотала головой. Теперь уже точно не нужно. — оставьте себе. Мужчина практически расцвёл прямо на глазах, с неподдельной радостью разворачивая такой неожиданный подарок. Сердце сжималось от одной мысли, что даже это никчемное спасение от слабого ветра приносило ему столь реальное счастье. Такой благодарный! Он поднёс было куртку к своей груди, но потом разочарованно выдохнул и потупил взгляд, словно выискивая что-то в своих мусорных завалах. — Милая леди, мне совсем нечего дать вам взамен. — Когда он так тряс головой, спутанные грязные пряди длинных волос разлетались в разные стороны и били его по худощавому лицу. Казалось, для обычного бездомного манеры у него были слишком светские, да и речь отнюдь не была похожа на смесь матерных слов, приправленных непонятным жаргоном. Фрея, растерянная и приятно удивленная, смущенно поджала губы: никогда ещё не приходилось ей брать ответную подачку от бродяги. — Тогда дайте мне совет. — Она понаблюдала за тем, как голодные глаза мужчины сначала наполнились удивлением, а потом и печальным понимаем вопроса. — О бывшем обладателе этой куртки, верно? — Голос его перестал вдруг казаться таким неприятным, став, напротив, удивительно мудрым, с легкой хрипотцой и долей отеческой заботы. Фрея вообще-то никогда особо не понимала, что именно значит фраза «как у отца». Наверное потому, что время, проведённое с ее собственным папой было до ужаса мизерным, особенно по сравнению с длиной их жизней. Фрея то и дело ловила себя на мысли, что скучает по отцу. — Что делать, если влюбляешься в человека, который принёс очень много боли тебе и твоей семье? — Выпалила она почти скороговоркой, словно у неё было лишь пару секунд, чтобы выдавить из себя эту тайну и не поперхнуться на полуслове. Бродяга поморщился, почти сведя вместе свои косматые грязные брови. — Знаете, мисс, жизнь вообще-то короткая штука. — Фрея едва сдержала ухмылку, наблюдая за воодушевленным лицом мужчины. — Раз уж не можете не влюбляться, то наслаждайтесь процессом, а не корите себя за него. В переулке повисла тишина. Столь простое и банальное решение ни разу не посещало голову ведьмы: казалось, кому-то из них двоих непременно пришлось бы погибнуть, чтобы разрешить эту любовную дилемму, в то время как очевидный ответ все это время был на самой поверхности. Позволить себе любить. Да как же можно, после всего, что он сделал?! Хотя когда-то она и сама чуть не стала причиной гибели собственной семьи, но ведь у неё были причины. Но ведь и у Люсьена были причины. А уместно ли его оправдывать? Так ведь она выдала уже свои чувства, почти призналась в них и Люсьену, и этому странному бездомному, и, в конце концов, даже самой себе. Как быть дальше? — Так я оставлю себе эту замечательную куртку? — Осторожно прервал ее мысли мужчина, неловко переминаясь с ноги на ногу прямо в груде хрустящего мусора. Ему явно хотелось оставить девушку наедине с собой и приспособить наконец обновку, однако просто заняться своими делами не позволяла ему не то совесть, не то воспитание, если таковое и имелось. Он искренне надеялся, что совет пришёлся незнакомке весьма кстати, однако точно знать не мог — он был отнюдь не мудрый странник, удрученный большим опытом, а всего лишь бывший библиотекарь, когда-то предпочтивший очередной книге пару бутылок пива. — Да-да. Конечно. Она ваша. — Фрея, забыв внезапно про холод, резко развернулась и почти бегом направилась назад, в дом Люсьена, в котором она столь опрометчиво оставила вместе двух чересчур темпераментных мужчин.

***

Дверь податливо скрипнула как только Фрея щелкнула холодным ключом и легко толкнула ее от себя. Сначала хотела проскользнуть внутрь незаметно, потом решила, что все должны знать о ее приходе, и только после всех долгих раздумий вспомнила, что два вампира в любом случае услышат ее шаги и сердце, какой бы тихой она ни была. Своё окончательное решение Фрея продумывала всю дорогу домой. Как быть, как поступить, как себя чувствовать при этом. Все это зашло слишком далеко, чтобы и дальше притворяться, будто ничего и не происходило, теперь ей надо сделать решающий шаг. — Я уже думал придётся снова забирать тебя из бара. — Расколовший тишину, бархатистый голос Люсьена слегка ошарашил ее, но не сильно удивил. Мужчина с долей усталости облокачивался о косяк, угрюмо сложив сильные руки на груди. Казалось бы, немного злой, но всё-таки очень милый, с этим своим фирменным прищуром темных глаз и детскими ямочками на более чем взрослом лице. Такой красивый, будто бы все эти популярные актёры, модели и певцы, украшающие своими физиономиями обложки журналов только и делали, что брали с него пример. И в груди внезапно затеплилась такая странная гордость за себя и за него, и ниоткуда взявшаяся ревность к тем другим, недостойным его ласки девушкам, что тоже ощущали когда-то на своей спине тепло его ладоней. Бред самый настоящий, и чувства такие же бредовые. Но яркие зато и горячие, словно сама кровь. — А где же моя куртка? — Немного равнодушно поинтересовался Люсьен, с интересом оглядывая ее такие голые и такие женские руки. — Я отдала ее бомжу. — Мгновенно ответила Фрея, попытавшись вложить в свои слова как можно больше вызова. Получилось смешно и немного глупо. Мужчина театрально нахмурился и поджал губы, словно бы по-настоящему удручая свою голову столь бытовыми размышлениями. — А что же я получаю взамен? Какая компенсация? Вскинул свои брови, так нагло и самовлюбленно, что ей вдруг очень захотелось его ударить. По лицу, желательно. Фрея за пару шагов оказалась рядом с ним, удивленным, но в принципе довольным столь значительно сокращённым расстоянием. Наконец-то. Наконец-то можно было коснуться его своими губами. Коснуться его губ, скул, прикусить кожу на его шее, и с наслаждением ждать, пока он вернёт этот должок. Наконец-то его руки с жадностью прижимали ближе ее тело, согревали плечи, нетерпеливо пробегались по тонкой майке, ища возможность добраться до оголенной спины. Наконец-то тепло. Виски не согрело бы ее так качественно и надежно, как его объятия. Вино ни разу не заставило так блаженно улыбаться. Фрея нехотя оторвалась от его губ и обняла ладонями разгоряченную мужскую шею. Бешеный ритм пульса усиленно бил по пальцам, от томного дыхания на коже словно распускались бутоны некогда почти увядших цветов. И никогда бы не отпускать. — Люсьен, — она заглянула ему в глаза, — я только хотела сказать тебе. Никогда ещё Фрея не видела столько любви — теперь она уже не боялась этого слова — в глазах, смотрящих на неё. И внезапно она поняла все свои чувства, и его чувства тоже поняла и наконец поверила в них. Такой взгляд ведь не подделать. Этот блеск, это сияние, ради которого внезапно так захотелось жить — и она отчего-то знала, что Люсьен чувствовал то же самое. Словно сердце у них было одно на двоих. И Фрея вдруг созналась сама себе, что не пережила бы тогда его смерть от куска древесины, что не смогла бы убить его даже когда он воскрес втайне от неё, и даже когда она думала, что смерть ее лучшей подруги — его рук дело. И единственно верным теперь казалось решение быть с ним всегда, в горе, в радости, в смерти. Так вот оно, что такое любовь? Вот оно? — Люсьен, я… — Что ты, Фрея? — Этот голос был явно третий лишний. В дверях стоял Кол, до побеления пальцев сжимавший в руке какой-то странный небольшой нож. Ни взбешённый его взгляд, ни вздувавшиеся от злости ноздри не сулили совсем ничего хорошего.