Limpieza de sangre

Профессор Снейп мчится по коридорам Хогвартса, не замечая ровным счетом ничего. Наконец-то дрянной мальчишка попался! Северус уверен: Люциус не простит Поттеру и слетевшего с головы Драко белокурого волоска. Что уже говорить о поруганной чести рода Малфоев, которую тот порой оберегал с истым пристрастием фанатика? От нервно роящихся мыслей ноют виски, но Снейп продолжает упрямо убеждать себя, что чувство, плещущееся в глубине души, — мрачное удовлетворение с горькими нотками злой радости — приносит почти физическое наслаждение. Что Поттер — достойный сын своего отца: такой же наглый и самоуверенный ублюдок. Нет, кого он пытается обмануть? Поттер не такой же! Он стал, черт его побери, лучше, превзойдя Джеймса в сотни, тысячи раз! Иногда даже профессору казалось, будто Поттер-младший состоит из одних лишь «слишком»: слишком уверенный в себе (для слабого), слишком сильный (для низшего), слишком умный (для гриффиндорца). Гарри Поттер не понравился Снейпу с первого взгляда. Едва увидев его, профессор понял, что этот мальчишка особенный. Гарри смотрел на него своими зелёными глазами и слегка кривил рот в улыбке, не отводя взгляд, не опуская в испуге голову. В этих изумрудных омутах Северус заметил ту уверенность и желание защищать, в которые он когда-то имел глупость влюбиться. И с годами, чем старше Поттер становился, тем чётче Снейп видел в его чертах уже не мальчика, а мужчину. Улучшенную и полностью завершенную версию Джеймса. Это пугало и завораживало одновременно. Сейчас же Гарри изменился до неузнаваемости. Откуда взялась эта грация огромного хищника, эта сила, сквозившая в каждом его движении, взгляде, реплике, льющаяся из выразительных глаз? Мальчик вырос, превратившись в грозного зверя, которому хочется подчиниться, которым хочется владеть и которого нужно убить при первой же удачной возможности. Иначе он вонзит клыки в твою шею, ни разу не усомнившись в своём решении. Таких, как Поттер, нельзя приручить, они не ломаются под кнутом и не ведутся на сладкий пряник, и Снейп знал это, слишком хорошо знал. Но желание проучить, вопреки здравому смыслу, крепло с каждым днем. Да как он смел? Кто ему позволил стать чертовым идеалом? Кто научил его так изгибать эти блядские губы? Сколько раз Северус пытался добиться злости в глазах Поттера, сколько раз снимал баллы за малейшую провинность, сколько раз оставлял на отработки, заставляя драить свой кабинет от стен до потолка безо всякой магии, получая в ответ на все колкости лишь влажную тесноту в штанах и смешливые огоньки в зелёных омутах, и без того слишком походившие на насмешку? Гарри смотрел на него улыбаясь, не выказывая ни капли раздражения или ненависти. Идеальный, идеальный мальчишка. Знал ли он, как безупречно на нем сидит его рубашка на выпуск? Как ему идут те три, мать их, расстегнутые пуговицы? Как оттеняет дешёвый хлопок смуглую кожу? Поттер будил в сознании постыдные, мерзкие от своей сладости желания, заставляя ненавидеть себя ещё больше, но, несмотря на это, оставляя внутри отчаянную жажду подчиниться, раздвинуть ноги и жадно гнуть спину, прося, умоляя о большем. И если бы от него нужен был только секс, это не было бы такой проблемой. Совсем нет. Вот только с Поттером хотелось просыпаться, хотелось, чтобы тот целиком и полностью принадлежал лишь Северусу. Только ему. И подобные мысли, чего уж там скрывать, пугали мужчину ещё больше, чем всё остальное. Хуже всего, что себе соврать не получалось, хоть убей. Сколько бы он не убеждал себя, что просто устал от одиночества, что просто ищет защиты и спокойствия, что он просто человек, истосковавшийся по теплу, нежности и ласке... Ничего не выходило. Внутренний голос с завидным упорством обращал внимание профессора зельеварений на то, что ни с кем другим, даже с Джеймсом, подобного чувства не возникало, подкидывая в качестве подтверждения молчание о силе, бушевавшей внутри у мальчишки перед чистильщиками. Но Снейп и сам прекрасно знал это, знал, что мог уже раз двести сдать Поттера тому же Люциусу, но почему-то не делал этого, храня тайну, как зеницу ока; знал, что даже если его будут пытать, он не расскажет об этом; знал, но боялся признаться. Северус понимал, что делает это не ради Джеймса и давно увядшей влюблённости. Он чувствовал, что скучает по Гарри Поттеру, что беспокоится о Гарри Поттере, что ему, как ни обидно это признавать, нужен лишь чертов Гарри Поттер. И поэтому Великий и Ужасный профессор Снейп сгорал по ночам в сильных руках, а на утро, просыпаясь на влажных от пота простынях, ненавидел его ещё сильнее, пытаясь унизить объект своих желаний вдвое усерднее, вздрагивая от каждого случайного прикосновения, снова и снова воя в подушку от желания и безысходности. Смешно сказать, как взрослый мужик, словно школьница, терял самообладание от пары незастегнутых пуговиц или прикушенной в задумчивости губы. Вот и сейчас профессор, стремительно несясь по узким коридорам, молча ненавидит себя и весь мир заодно. За собственную проклятую сотни раз слабость и желание сделать так, чтобы Мальчика-Который-Выжил никогда больше не наказывали, не обращая внимания на Поттера, уверенно идущего с ним в шаг (Мерлин бы побрал его любовь к спорту) и едва-едва поспевающего за ними Малфоя, дышащего, словно загнанная лошадь и, скорее всего, уже начинающего задумываться о пользе периодических упражнений. Упрямый грифон застыл, равнодушно глядя на Снейпа, даже не думая открывать дверь в кабинет. После смерти Дамболдора очень многое изменилось в Хогвартсе. Казалось, что сам замок взбунтовался, в миг став неуютной коробкой, а феникс покинул его, отказавшись служить новому хозяину. И что только Малфой-старший ни делал, чтобы заставить грифона покориться. Но тщетно. В конечном счёте, обозлившемуся на старый кусок мрамора директору ничего не оставалось, кроме как смириться со своей участью и, разобрав стену, установить новую арку. Только старуха Макгонагалл могла зайти в кабинет старым способом, только её упрямая птица признавала достойной. На Снейпа же грифон смотрел с плохо скрытым презрением. Зачем старой статуе скрывать его? Иногда Северусу даже казалось, будто грифон читал его мысли, тайные желания, высмеивая глупость. Но, с непонятным даже себе упрямством, он каждый раз, игнорируя арку, читал старое заклинание в едва тлеющей надежде на... прощение? Но грифон оставался непреклонен. В этот раз, как и всегда, Снейп привычно шепчет набившие оскомину слова, лениво вглядываясь в каменные черты, — а вдруг всё получится в этот раз? Но нет. Злобное шипение срывается с губ профессора, он резко поворачивается, вскидывая полы своей мантии (скорее из-за давней привычки, нежели ради пафоса или желания напугать) и шокировано застывает, глядя на смеющегося в рукав Поттера. Это настолько неожиданно и непонятно, что на миг Северус теряется, не зная, что делать. От позора его спасает Люциус, какого-то черта вышедший из своего кабинета. — Профессор Снейп, что-то срочное? — произносит он важно, слегка приподняв голову. В последние время он стал напоминать Северусу павлина с ощипанным хвостом. Вроде как пушить уже нечего, но самолюбования на войско троллей хватит. — Драко? — наконец-то Люциус замечает сына, удивленно приподнимая бровь. — Мистер Поттер? — удивление сменяется беспокойством. Новый директор смотрит на мальчишку с хорошо скрытым ужасом в глазах, невольно потирая шрам на запястье. Вот только Снейп видит его насквозь, ведь знает его достаточно хорошо, да и слишком внимателен, чтобы такое можно было скрыть от него. Эта белая метка досталась Люциусу от Джеймса, — воспоминание из прошлого, не дающее ему забыть о событиях уже почти двадцатилетней давности и стабильно напоминающее о... — Мистер Поттер весьма резко высказался насчет чистокровности рода Малфоев. Глаза директора молниеносно впились в виновника торжества. В них появляется привычный хищный блеск и мрачная радость. Люциус окидывает Поттера взглядом, полным превосходства, и лишь мельком смотрит на сына. Что выберет Драко под чутким руководством своего отца, гадать не приходится, и Снейп невольно думает о своей беспомощности, недобро помянув своё глупое помешательство. — Что же, мистер Поттер, как всегда, в своем репертуаре. Если бы вы читали кодекс нашей академии, вы бы знали, какое наказание грозит нарушителям, но поскольку в вашей способности читать я сильно сомневаюсь, смею предложить вам подарить мне честь зачитать данный документ, вы позволите? — голос Малфоя сочится горьким ядом, он уже начал свой спектакль одного актера, явно наслаждаясь собственной неотразимостью. Пока профессор зельеварений погрузился в свои размышления, Люциус с энтузиазмом зарывается в кучу пергаментов, беспорядочно разбросанных на полу. Эльфы не упускали возможности подшутить, разбрасывая дорогущие манускрипты или «случайно» проливая кофе, томатный сок, вишнёвые муссы на персидские ковры или новую мантию новоиспеченного директора. Помнится, Люциус первое время грозился перебить их всех, но очень скоро привык и даже признался, что иногда находит эти выходки довольно забавными. После пяти минут не слишком продолжительных поисков, что каждый использует с пользой: Снейп занимается самокопанием, Драко прожигает злым взглядом Поттера, а тот корчит рожи в ответ, — директор всё же разворачивает документ и, набрав в легкие побольше воздуха, при этом тайком утирая пот с высокого лба, приоткрывает рот, чтобы торжественно прочесть им же составленный манускрипт. Но сказать что-либо он так и не смог. Не успел. — Не стоит, уважаемый директор. Я прекрасно осведомлен о кодексе нашей академии. Как гласит пункт семнадцатый: «При оскорблении высочайшего лорда маглорожденным или же нечистокровным магом, наказание имеет право назначать сам уязвлённый», — цитирует Поттер, со снисходительной улыбкой смотря на то, как Люциус захлопывает рот. Драко опускает голову, пытаясь скрыть тихие смешки, а сам Снейп растягивает губы в легкой полулыбке. Как он мог забыть? Это же Поттер. Этот мальчишка! Не мог же он просто молча постоять, верно? Видимо, короткой прогулки ему вполне хватило на написание совершенно другого сценария. Как ни парадоксально, но самое забавное в этой ситуации то, что злиться на Поттера просто не представляется возможным. Да и обругать, по факту, тоже не за что. Казалось бы — старый как мир трюк, но человеку, привыкшему к более заковыристым уловкам, отреагировать на столь явную дерзость сложно. К чести Люциуса, в руки он взял себя быстро. — Очень рад, что вы знакомы с Кодексом, но это лишь усугубляет вашу вину, ведь при незнании можно надеяться на более мягкое наказание. Мистер Малфой, я думаю, вы настоите на седьмом варианте из этого же пункта. Мистер Поттер, вспомните, что вас ожидает по Кодексу. Малфой шокировано смотрит на отца: «Что же это за наказание такое?». Неужели… — Показательная порка — десять ударов плетью в назидание остальным, и три месяца служения высочайшему лорду, — с усмешкой на губах отвечает Поттер. У Снейпа на лице не дрогнул ни один мускул, но внутри всё дрожит и вопит от негодования. Как? Как он это делает? Северус годами строил стены вокруг себя, годами точил остроту слов и подколок, выращивал шипы на коже, а Поттер с таким холодным спокойствием говорит о десяти ударах плетью, предстоящих ему же. Все молчат. Каждый думает о своем. Гарри продумывает речь перед Гермионой, которая, к гадалке не ходи, будет порываться занять его место, выпив оборотное зелье, и Рону, который, конечно же, во всём будет винить Драко, порываясь набить ему морду и тайком ругая себя за отсутствие в столь важный момент. Малфой смотрит на отца, впервые за всю свою сознательную жизнь задумываясь о том, что, возможно, они все же бывают слишком жестоки. Встряхнув головой, он переводит задумчивый взгляд на Поттера, и все сожаления исчезают, словно осенний туман, уступив место раздражению, злости и ещё чему-то странному и непонятному. Снейп снова корит себя за глупость (слишком часто он делал это в последнее время), превращая щемящее чувство в сердце в холодный метал; а Люциус непонимающе оглядывает всех присутствующих, гадая: почему же Поттер ничего не боится? Ощущение неправильности происходящего никак не хочет покидать профессора Снейпа, краем сознания заметившего какую-то странную улыбку на губах у зеленоглазого мальчишки. Что может случиться? Стоит ли вмешаться или пусть все идет своим чередом?