Limpieza de sangre

За три недели до катастрофы Пэнси Паркинсон В главном зале шумно. Народ толпится возле возвышения, словно скот у изгороди, с нетерпением ожидая предстоящего зрелища. Слизеринцы то и дело перекидываются надменными улыбками и тихими смешками. Гриффиндорцы в молчаливом бессилии сжимают кулаки и кусают побелевшие губы. В наэлектризированном от почти искрящего напряжения воздухе, кажется, разворачивается незримый диалог: — Знайте свое место, мерзкие грязнокровки. — Ничего не можете без чужой защиты. — И так будет с каждым… — Уже бежите к папочке? Сама же Паркинсон считает себя выше всего этого, а потому, лениво отмахиваясь пискливых подружек, словно от назойливых мух, молча исследует взглядом идеально ровный потолок. Вчера им объявили о проступке Поттера и о показательном наказании, а директор (кто бы сомневался) выразил довольно четкую рекомендацию о всеобщем присутствии. Тем же вечером Пэнси уже знала, что именно и как будет происходить, выведав у Драко все, даже самые тонкие и незначительные подробности. Лучше бы не спрашивала. Не металась бы по залу, как раненный зверь, сжимая зубы до треска. И пускай Пэнси могла бесконечно долго злиться на себя за подобное поведение, но остановиться выше её, как оказалось, довольно скромных сил. Одно Паркинсон знает точно: Гарри не заслуживает подобного. Только не он. Пэнси, вопреки мнению большинства, не глупая кукла, и что-что, а разбираться в себе умеет прекрасно. «Если ты знаешь, чего хочешь, это уже почти победа», — набатом стучат в голове слова её обожаемой бабули. И Паркинсон, следуя этому мудрому совету, весь прошлый вечер провела в раздумьях, упрямо игнорируя вопросительно изогнутую бровь Забини и нервые подколки Драко. Итог был неутешителен, как никогда — она хотела Поттера. Нет, не так. Она хотела всего Поттера, без остатка. Ещё одна простая истина, затолканная в голову любимой бабушкой, гласила: «Если тебе что-то нужно — просто возьми. Не стоит отказывать себе в капризах, ведь жизнь так коротка…» И Пэнси именно так и поступит. Ведь такого, как Поттер, просто глупо отдавать грязнокровке-Грейнджер или, того хуже, Малфою. Он будет принадлежать лишь ей, и неважно, каким способом она его заполучит. Цель уже намечена. Лишь результат имеет значение. Как ни странно, это решение далось ей на удивление легко, заставив Паркинсон улыбнуться и наконец-то расслабить затекшие плечи. Быстро набросав в голове план захвата, Пэнси уже думает совсем о другом, с интересом разглядывая декана Слизерина, до побелевших костяшек сжимающего кулаки. В этот момент какое-то непонятное чувство зарождается у неё внутри. Как будто эта охота будет более сложной, чем сперва ей думалось. Ведь, как ни крути, а профессор Снейп — сильный соперник. Что за чушь? Паркинсон встряхивает головой, прогоняя назойливые мысли. Но взгляд не отводит и продолжает внимательно наблюдать, привычно растянув губы в вежливой улыбке. Глупо, не правда ли? В этой битве Северус Снейп ей не соперник, ведь так? Рональд Уизли Гермиона мечется из угла в угол, кусая ногти, то и дело поглядывая на часы. Рон понимает ее. От витающей в воздухе безысходности сводит зубы, и лишь Гарри спокойно сидит на своей постели, скучающе разглядывая потолок. — Мы должны что-то сделать! — Герми устало опускается на одну из кроватей, бросив измученный взгляд в их сторону. — Мы просто не можем позволить тебе этого, Гарри. Ты не должен страдать из-за моей мимолетной слабости! Это все я виновата… — Гермиона, прошу, прекрати это сейчас же, — Гарри отрывает взгляд от трещины на потолке и смотрит на нее с мягкой улыбкой. — Всё будет в порядке. Ничего страшного в этом наказании нет. Уже не раз подобное проходили. Прошу, Герми, не усложняй ситуацию. Ты тут не при чем. — Это я виновата, — продолжает шептать Гермиона, упрямо смотря на скрещенные пальцы. Она не смотрит на Гарри. Не хотела? Не могла? Рон же упрямо молчит. Что он может сказать? Обвинить Гермиону, упрекнуть её в связи с Забини или в том, что причинила боль его лучшему другу? Могла ли она не знать о том, что Гарри любит ее? Что вот так просто, не прося ничего взамен, готов ждать и терпеть, бегая за ней хвостом, словно самая преданная дворняга? Почему она просто не может выбрать Гарри? Самого лучшего, искренне любящего Гарри, что приходил ей на помощь и защищал ее, когда дело касалось треклятого Блейза, рядом с которым она тут же сдувалась, теряя всё своё красноречие. Рона злит эта ситуация, Рона злит его бессилие. Всё как в дешевой мелодраме, которые так любит смотреть Джинни. Он любит ее, а она сохнет по другому, и так по бесконечному кругу. Хуже всего, что в конце на этого козла-третьего всегда снисходит озарение, каким же он был ублюдком и какая прекрасная дева в него влюблена. И тогда он, подхватив свою принцессу на руки, торжественно сваливает вместе с ней в закат на розовом пегасе (какого хрена всегда на розовом?), оставляя незадачливого соперника в вечной френдзоне. И от этого «знания» на душе так паршиво и мерзко, что хоть подыхай. Рон не уверен в том, что смог бы поступить так же, как Гарри. Спокойно говорить о десяти плетях, о служении Малфою на целых три месяца, продолжая заверять, что все в порядке. И Рон старается, правда, но злость на притихшую Гермиону, на себя, на эту высокородную тварь и на весь мир затапливает до краев, вызывая желание спрятаться в раковину и больше никогда не выходить от туда. Лишь бы не видеть зеленых глаз, до краев заполненных пониманием и заботой, и даже какой-то болезненной нежностью. Они ведь для него семья… Гарри всегда получал за всех, вечно брал вину на себя. За испорченный Невиллом котел (он же случайно), за сломанную парту в кабинете зельеварений (Рон не хотел), за потерянную книгу из раздела особо важных (Гермиона потом её нашла). С какого-то момента чуткие к любым подводным течениям Хогвардса близнецы неожиданно легко подхватили эстафету, надменно приговаривая, что маленьких нужно защищать, каким-то абсолютно чудесным образом втянув в эту затею весь Гриффиндор. Поттера стали считать героем, коим он, впрочем, и являлся, а жизнь потекла совершенно новым чередом. Впервые за много лет на их любимом факультете снова появилось взаимопонимание, а сопричастность и единение из непонятных и труднопроизносимых слов превратились в столь естественную и привычную реальность, что, думая о не слишком уж и далеком прошлом студенты лишь пожимали плечами, искренне недоумевая, как раньше они могли жить без этого. Зато Рон понимает. Как-то раз, Гарри сказал, что только так они все сумеют выжить. После этих слов, с каждым новым подвигом лучшего друга, стыд жёг всё сильнее. Сейчас же щёки горят огнем, а сердце бьется, как барабан, будто мантрой выстукивая одни и те же слова. Вы все его не достойны. Вы все его не достойны… Не достойны… Не достойны… Рон согласен. Он мог бы и дальше часами молча заниматься самокопанием и саморазрушением, но неожиданно сквозь призму мыслей чувствует теплую ладонь на плече. — Не кори себя, не стоит. — Гарри улыбается, сквозь одежду поглаживая кожу большим пальцем. — Не нужно делать из всего этого великую трагедию. — Ты что-то задумал, верно? — Рон смотрит на предвкушение и азарт в зеленых омутах с опаской и недоверием. Ещё никогда такие взгляды не заканчивались для них (в большинстве случаев для Гарри) ничем хорошим, но зато были гарантией предстоящих приключений, безумных выходок или чего-то подобного. В этом весь Поттер. Их друг… Его друг. Чего только стоит тот случай с портретом Салазара Слизерина! Кто бы мог подумать, что в Гарри дремлют столь выдающиеся способности к рисованию? Портрет, конечно, пришлось убрать, ведь ни дорисованные ресницы, ни розовый лифчик смываться не спешили. Ничего удивительного, ведь Гермиона потратила целых три часа на изучение нужного заклинания, сидя под мантией невидимкой в их комнате. Еще была мутная история с пикси, которых в начале учебного года завезли в Хогвартс как материал для лабораторных. Каким-то чудесным способом они переместились из подземных хранилищ в кабинет директора, беспрепятственно миновав почти дюжину защитных заклинаний. И, что интересно, ни одно не сработало. Тогда, помнится, было громкое разбирательство и скандал, взбешенный Люциус Малфой проверял всех и каждого, боясь даже немного приоткрыть дверь в свой кабинет. Виновных, правда, так не нашли. А пикси продолжили мирно, или не очень, существовать бок о бок с директором. Сам Рон участия в той авантюре не брал, но догадаться, чьих это рук дело, было довольно легко. Вся школа знала и, тихо переговариваясь между собой, восхищалась-ненавидела-одобряла Поттера. Директор стабильно плевался ядом, но доказательств не было, и наказывать было тоже некого. Рона же всё последнее время мучил лишь один вопрос: «Как?» Но близнецы упрямо отмалчивались, а Гарри тихонько посмеивался в кулак, иногда перекидываясь с Макгонагалл веселыми улыбками. Похоже, заговор таки имел место быть, только более грандиозный. Уизли прекрасно знает своего друга и хорошо осведомлен о его любви мстить красиво, со вкусом. И, что не говори, поступок директора выглядит на его фоне откровенно смешным. Из воспоминаний Рона вырывает веселый голос Поттера: — Так вот, я тут такую штуку придумал. Слушайте… Уизли только и остается, что мысленно застонать от этого тона. Нет, сегодня они точно куда-нибудь, да вляпаются. Новый Директор Хогвартса Люциус Малфой спешит по коридорам замка, то и дело сверяясь с часами. Он доволен, чертовски доволен. Мальчишка наконец поплатится за все свои выходки, получив заслуженное наказание. А уж Люциус позаботится, чтобы три месяца служения его сыну для Поттера превратились в вечность. Эмоции так и бьют через край, и Малфою-старшему кажется, что он вот-вот взлетит в воздух или же понесется к главному залу, как в детстве — вприпрыжку. Но всё, что может позволить высокий лорд — это сдержанно-быстрый шаг. Образец нужно поддерживать любой ценой, ведь свою репутацию он выстраивал слишком долго. Люциус сердито морщится. Нет, ну почему он не может просто не думать об этом, а молча наслаждаться наконец свершившейся местью? Шрам на запястье горит огнем и немилосердно чешется, заставляя шипеть от злости и невольно вспоминать прошлое. О котором, к слову, он должен был не вспоминать уже лет пятнадцать и, по-хорошему, должен был навсегда вычеркнуть из своей памяти. Да, именно так и никак иначе. Должен был, должен был выкинуть эту чёртову старую колдографию, должен был уничтожить короткое послание из трех строчек, уже почти стершееся с пергаментной бумаги от частого перечитывания, должен был избавиться от того мерзкого чувства в груди, что завязывало все внутренности тугим узлом, вопя о страшной ошибке, совершенной много лет назад, снова и снова заставляя доставать из «Семейного права» билет на поезд. Купленный пятнадцать лет назад, но так и не использованный. С течением лет, все старания Люциуса убедить себя, что всё так и должно было быть, стабильно проходят даром. Казалось бы, сейчас у него есть всё, о чем его покойный отец мог только мечтать, а глупое помешательство, принесённое в жертву его амбициям, давно уже ничего не значит… Но что-то внутри каждый раз от подобных мыслей заходится отчаянным воем. Нечто хрупкое, истерзанное в клочья былыми обидами, но все равно все еще самое лучшее и нужное. Чувство, по которому Малфой так скучает и которое так отчаянно желает ощутить снова. Словно тихий шепот в ночи и касания теплых рук… То, что Люциус видел порой в глазах Поттера, то, о чём знал Снейп, но молчал. И иногда Малфою кажется, что во взгляде Северуса скользит отнюдь не насмешка, а понимание и даже желание помочь. Что нужно лишь довериться, но Малфой упрямо отводит взгляд. Так надо. Так надо, надо, надо… Кому? Северус Снейп На душе неспокойно. Но всё, что он может сейчас сделать — это покрепче сжать кулаки и до скрежета сцепить зубы. Все… уже началось. Думать сложно. Сознание выхватывает информацию словно урывками. Вот Поттер выходит на постамент, и ему закрепляют руки. Свист, и плеть опускается на обнаженную спину, бугрящуюся мышцами. Запах крови чётко ощущается в воздухе. Снейп стоит и завороженно смотрит, как красная жидкость медленно стекает с широких плеч и капает на тёмные доски пола. Ему больно. Больно так, как будто это он сейчас там, и это посреди его спины проведена красная линия. Словно это его кровь вытекает из раны. Плеть со свистом рассекает воздух, и Северус вздрагивает, продолжая смотреть. Два. Три. Шесть. И так до десяти. Мерлин, только бы он смог продержаться, только бы с ним всё было в порядке. Как, оказалось, мало нужно суровому профессору зельеварений, чтобы сорваться. Ведь он уже решил, что тайком передаст через Грейнджер целебную настойку. Она же не проболтается. Не проболтается… Не… Неожиданно по залу пробегается испуганный шепот. Профессор отрывает взгляд от красных дорожек на рельефных руках и поднимает голову, встречаясь с Поттером взглядом. Он улыбается. Стоит, расслабив плечи, и смотрит на людей всё так же спокойно. Затем, Гарри бросает взгляд на Люциуса, и его улыбка становится в два раза шире. Северус оборачивается. Директор бледен, как мел, уже почти сравнявшись цветом со стеной. В его глазах плещется ужас, но намертво приросшая маска хладнокровия всё еще крепко держится, не позволяя потерять лицо. Малфой… Что тут скажешь? Хотя, Снейп понимает его. От такого Поттера по телу пробегают судороги, а колени отказываются стоять прямо. Это улыбка? Дементоры удавились бы от зависти на ближайшей ветке плакучей ивы. Она вызывает невольную дрожь во всех конечностях. Гарри Поттер стал настоящим хищником, и, возможно, однажды наступит день, когда Тёмный Лорд будет бояться одного его имени. И он наступит, Снейп знал это. Вторая волна шёпота прокатывается по толпе учеников и учителей. Поттер медленно спускается с возвышения, ни разу не поморщившись, и подходит. Люди расступаются перед ним, словно гудящее море, смотря кто с восхищением, кто с одобрением, а кто отводит взгляд, опуская голову, дабы не выдать плескавшегося там страха. Он двигается точно по направлению их ниши, и тут Снейпа осеняет. Вторая часть наказания — служение высочайшему лорду, а по ритуалу… Но продолжить мысль он так и не смог. Поттер подходит к Драко, который за время его приближения успевает поменять цвет своей кожи по всей цветовой гаме, остановившись на бледно-синем. Гарри снова растяягивает губы в кровожадной улыбке и слегка склоняет голову. Наверное, этот жест задумывался как акт подчинения, но Поттер опять всё переиначил на свой лад. Он просто не опускает взгляд. Кто мог подумать, что будет подобный эффект? Драко слегка зеленеет и выпучивает глаза, а его ладони заметно дрожат. Люциус же застывает каменным изваянием, поджав тонкие губы. Снейпу неожиданно становится их жаль, ведь они сами ещё не поняли, что начали. Поттер тем временем берет хрупкое запястье Драко и подносит его к губам, не отрывая от блондина внимательного взгляда. Снейп молча сжимает зубы. Сейчас не время и не место для ревности. Потом, за надёжной дверью подземелий, можно будет орать, кусать подушку и бить склянки, а сейчас только ледяное спокойствие и хладнокровие. Тебе не больно, тебе не обидно, тебе пофиг. Да ну нахрен, признайся, что удерживает тебя от позорного побега лишь мазохистский интерес. Давай же, Северус, познай новую грань своего помешательства. Но если всё прошло бы как нужно, то это был бы не Поттер. Он так и не коснулся руки Малфоя в целомудренном поцелуе. Вместо этого Гарри неожиданно проводит языком от кончиков пальцев до хрупких косточек запястья и влажно целует костяшки, прикусив каждую. Снейп замирает неподвижно, умирая от зависти. По сердцу будто провели раскаленным прутом, а после окунули в холодную воду. Кажется, боль везде. Мужчина сам стал ее чистым воплощением. Зачем же чертов Поттер напоминает, что никогда не будет принадлежать Снейпу? Вот ведь гадёныш! Остальные видят лишь его спину и белого, как снег, Драко, непонимающе перешептываясь (неужели дар речи отняло?). И лишь они четверо могут созерцать это представление. И лишь для одного из них оно затеяно. Поттер отстраняется, выпрямив спину, но руки не отпускает. Он смотрит на Люциуса со спокойной и уверенной улыбкой. Это война. И, кажется, Снейп знает, кто выйдет из неё победителем.