Limpieza de sangre

Ночь после ранее описанных событий Гермиона Грейнджер Рон спит, прижавшись макушкой к изголовью кровати. Часы медленно отбивают секунды, отсчитывая время до нового дня. Голову невольно тянет мощным магнитом к мягкой подушке, но Гермиона не спит. Ей нельзя. Дождь тихо стучит в окно. Ничто не разрушает всепоглощающей тьмы за окном, а та, будто ликуя, бьется о стекло резкими порывами ветра. Кажется, что там нет ничего: ни плакучей ивы, ни игрального поля, ни зелёных лужаек с островками старых памятников. Будто за окном вакуум, чистая пустота, а жизнь сосредотачивается здесь, в маленькой комнате, освещенной несколькими свечками. Внезапно слышится шорох простыней, заставивший Гермиону оторваться от бесцельного созерцания тёмной глади стекла. — Поспи немного, — Рон поудобнее устраивается на кровати, поправив одеяло. — Я присмотрю за ним. — Не стоит, всё в порядке, я всё равно не усну, — шепчет Гермиона, едва шевеля губами. Гарри спит всего ничего. Раны кровоточат, а их края уже припухли, знаменуя начало воспалительного процесса. Боже, только бы не было заражения. Мазь из корня мандрагоры и ягод шиповника, конечно, штука хорошая, но уж больно медленно действует, в то время как температура Гарри скачет, словно бешеный кролик, неумолимо повышаясь каждые полчаса. — Не вини себя. От этого лучше никому не станет, — Рон опускает глаза, пытаясь скрыть скользящий в них упрек, и нервно комкает в руках одеяло. Гермиона понимает его. Он не отчитывал её за связь с Забини, ведь это личное, но тоску в глазах лучшего друга простить просто не может. Хотя пытался, она видела, пытался. — Он не хотел бы, чтобы ты страдала или грустила из-за этого. Они молчат ещё какое-то время. Каждый думает о своём: Гермиона лелеет чувство вины, поднимающееся из самой глубины души; Рон же рассматривает потёки на холодном стекле, пытаясь понять: нужно ли делать то, что он задумал? Неожиданно Уизли решительно поднимает голову, ловя скользящий взгляд Грейнджер. Такое выражение сосредоточенности нечасто можно увидеть на его лице. Гермиона знает: должно произойти что-то важное, очень важное. — Ты знаешь, верно? — Рон напряженно застывает на постели. — Ты знаешь, что он любит тебя? Грейнджер теряется. Она совсем не ожидала, что рыжик задаст именно этот вопрос. Да, верно. Как же она могла забыть? Вечное дитя, которое еще не освободилось от наивного эгоизма, присущего всем малышам, — это Рон Уизли; человек, который сделает всё для друзей, отважно бросаясь за ними в любой омут, — это Рон Уизли; парнишка, который старается думать на семь ходов вперед, но в то же время прост, как гвоздь, — это тот же Рональд Уизли. — Да, я знала. Девушки всегда замечают такие вещи, — врать нет смысла. Он хорошо знает её, даже слишком хорошо, чтобы понять, когда она говорит правду, а когда нагло врёт. Гермиона не может решить: правильно ли она сделала или совершила страшную ошибку, которая сломает их дружбу? Но менять что-либо уже поздно, она сделала свой ход, теперь его очередь. Что будет дальше? Гермиону сковывает ужас, растекающийся по венам со скоростью света. Кажется, всё замерло в ожидании, даже часы замедлили свой бег, а дождь на миг остановился, чтобы послушать очередную драму. — Ты могла сделать хоть что-то? — снова внимательный взгляд и тот же спокойный тон. — Как-то повлиять на события? Ты не можешь или не хочешь иначе? Ответь мне, Герми… — Я не знаю, что делать. Я… Ты не поймёшь. Все слишком сложно, а мне это надоело. Думаешь, я ничего не вижу и не понимаю? Не замечаю упрёка в твоих глазах сейчас?! Рон опускает голову, уставившись в покрывало. Тишину нарушает лишь свистящий шепот Гермионы и её прерывистое дыхание. Слова, так долго удерживаемые внутри, льются неудержимым потоком, принося почти физическое облегчение. — Я всегда считала себя стойкой к неприятностям, но у каждого есть свой лимит, Рон. Я отвратительна себе, я ненавижу себя за это низкое желание укрыться за чьей-то спиной от всех невзгод. За отчаянную потребность в ком-то большом и сильном, который спокойно скажет, что всё будет хорошо, и все проблемы решатся без моего участия. Я слабая, Рон. Я не могу больше находить решений всех головоломок. Мне страшно, мне кажется, что они сломали меня. Понимаешь? — глаза наполняются злыми слезами. — Я ничего не понимаю. Как жить? Что делать дальше? Где найти силы для борьбы? Почему все так сложно? Скажи, за что они так ненавидят нас? Что мы им сделали? — слёзы катятся по щекам, но Гермиона не делает ничего, чтобы стереть их. Рон смотрит на неё широко раскрытыми глазами, беззвучно открывая рот. — Кто дал право таким, как Паркинсон, издеваться и мучить других? Кто внушил им, что они сильней, лучше, умней? Кто они без их сбережений и родовых связей? Скажи, почему они купаются в золоте, а остальные обязаны покорно гнуть спины для блага чистокровных? Скажи мне! Грохот. Молния пронзает равнодушное небо, озарив светом каждый листочек плакучей ивы. Поток ветра с силой распахивает окно, разметав листы с рефератами и погасив одинокую свечку. Комната погружается во тьму, и лишь сиплое дыхание Гарри нарушает тишину. Жар усиливается… Гермиона закрывает окно, прошептав пару укрепляющих заклинаний, и укрывает Поттера еще одним тонким одеялом — холод пробирает до костей, заставляя выбивать зубами чечетку. — Знаешь, всё верно: я маглорожденная, грязнокровка, слабое и беспомощное существо, но я хочу жить, я достойна жизни! И ни эта тупая кукла Паркинсон, ни эгоистичное подобие хорька-альбиноса не имеют права решать мою судьбу. И пусть я не особенная и ничем не примечательна. У меня обычные родители, а бабушка — истинный магл. Она отрицала магию и свято верила в Бога, часто повторяя, что Он добр к детям своим, что Он один справедлив в этом мире, что лишь в Него можно по-настоящему верить, что лишь Он не предаст никогда; заставляла меня ходить в церковь и молиться. И я не смела усомниться в её словах. Молилась каждый вечер, прося всего лишь мира и спокойствия. Но в ответ слышала лишь равнодушное молчание. Понимаешь, она не была плохой или вроде того, просто людям нужно во что-то верить, на что-то надеяться. Им нужен кто-то всезнающий и великий, существо, которое изменит мир для них, ведь сделать что-то самому очень сложно. Гермиона поворачивается к Рону. — Я перестала молиться уже давно, вот только от потребности в ком-то всемогущем избавиться не так просто. Но я пытаюсь. Может, когда-то у меня и получится. Я слабая, но я сделаю всё, чтобы моя дочь или сын не жили в вечном страхе, не страдали от унижений, не мучились от боли. Мир обязан поменяться. Я поменяю его. Переверну всё, во что они верят, с ног на голову, оберну в пыль всех, кто встанет на моём пути. Просто мне кажется, что я одна. И поэтому мне так страшно. — Ты не одна. — Гермиона поднимает глаза, столкнувшись взглядом с Роном. Он подходит к ней и присаживается рядом на корточки, сжав её ладонь. — Мы рядом. Мы вместе. Наступает тишина. Вот только страха больше нет. Мазь начинает действовать, дыхание Гарри успокаивается, а они так же сидят, держась за руки. И Гермиона, впервые за столько времени, спокойна. Пусть будет сложно, пусть будет больно, но это всё неважно, ведь когда рядом люди, которые не предадут, всё становится возможным. Она думала о профессоре Снейпе, благодаря за лекарство и молча удивляясь его странному поступку. Но, видимо, он более человечен, чем хочет казаться. В то же время Подземелья Профессор Снейп не спит. От камина веет жаром, но ему всё ещё холодно. В комнатах гриффиндорцев гуляют сквозняки, ведь директор решил слегка уменьшить расходы за их счет. Там сыро, а со стен капает вода, словно в каком-то бараке. Северус не узнает Хогвартс. Этот угрюмый замок не похож на то место, где он сам когда-то учился. Всё словно облипло мерзкой жирной пылью, а статуи облупились, покрывшись мелкими трещинками. Как один большой организм, Хогвартс стонет в отчаянной скорби по прошедшим временам, изогнувшись под невероятными углами. Северус Снейп сжимает зубы, пытаясь унять дрожь. Ему уже давно не было так страшно. Это тот самый пьянящий ужас, когда внутренности скручивает в тугой узел, когда сердце выбивает чечетку от чувства, что ты теряешь что-то безумно дорогое и родное — часть себя, оберегаемую особо ревностно. Профессор зельеварений не привык к такой беспомощности. Он привык действовать, но сейчас… Всё слишком сложно, а проклятая ревность — не лучший советник в таких делах. Сделать что-либо с ней он был просто не в силах. Эта ревность завладела всем его существом, такая отчаянная и необоснованная, ведь какие права на Гарри Поттера может иметь он, ненавистный всему Гриффиндору профессор Снейп? Северус пытается сосредоточиться на очередном реферате с тьмой-тьмущей ошибок, но тщетно, ведь все его мысли занимает человек, который сейчас валяется без сознания и с высокой температурой в своей комнате. Снейп встряхивает волосами и упрямо хватает следующий реферат, едва не застонав от отчаянья. Ведь надпись, выведенная на первой странице ровным почерком, гласит: «Поттер». Наверное, судьбе просто нравится смеяться над ним, раз она постоянно подкидывает подобное. Неожиданно он слышит быстрые шаги и немного нервный стук в дверь. — Заходите, господин Директор. Чем вызван столь поздний визит? — тон Снейпа учтив, а сам профессор, кажется, источает аристократичную вежливость. Вот только в глазах его слишком много усталости, а в улыбке — горького яда. Люциус тоже выглядит неважно: растрепанные волосы, искусанные губы и совершенно дикий бегающий взгляд. Добавив к этому початую бутылку огневиски в руках Малфоя, Снейп мысленно стонет. Сейчас ему меньше всего хочется слушать сокрушения Люциуса о том самом случае. — Оставь своё лицемерие, Северус, — шипит директор, пошатываясь в разные стороны. В ответ профессор тихо фыркает, но не начинает спор. Каков в этом смысл, если всё равно выпроводить Малфоя раньше того, как он не вымотает все нервы, не выйдет? Даже пытаться не стоит. — Выпей со мной. — Садись, — бросает Снейп, доставая с полки небольшие стаканы. Может, сегодня получится не напиться? Хотя, вероятность такого исхода слишком мала, чтобы надеяться. — Сделай мне зелье забытия. — После этих слов профессор едва не выплевывает огневиски, которое уже успел пригубить. — Помоги мне, Северус. Я заплачу сколько нужно. — Ты заложил свои мозги в Гринготтс, Люциус Малфой? — Что ты несёшь?! — блондин пытается подскочить, но выпито, видимо, было уже много, и он лишь неловко заваливается обратно на стул. — Твоя просьба показывает полное отсутствие любой мозговой активности, а, приплетая сюда природную жадность всех Малфоев, остается лишь один вариант: ты заложил свой думательный аппарат за очень приличную суму, ведь тут, опять же, действуют особенности вашей родословной. — Что-что, а наше семейное древо славится чистотой крови, — наставительным тоном начинает Люциус. Своих высокородных предков и себя в частности он может восхвалять в любом состоянии. Вот только слушать подобные выверты сегодня у Снейпа нет никакого желания. — Как ты знаешь, зелье забвения действует лишь в одну сторону, уничтожая все воспоминания и превращая взрослого человека в младенца, который гадит себе в штаны. Ты же помнишь этот крайне прискорбный факт? — Северус, ты просто не понимаешь. Он здесь, — Люциус стучит указательным пальцем о висок. — Он в моей голове. Я схожу с ума, Северус. Я болен, понимаешь? — Малфой откидывает голову назад, измученно потирая переносицу. Он смотрит в потолок пустыми глазами, и профессору зельеварений впервые становится по-настоящему жаль его. Люциус просто глупый, но не Снейпу судить, ведь он сам не умнее. Странно, но много изворотливых, умных и хитрых людей, которые могли подстроиться под любые обстоятельства, оказались полными профанами в личных отношениях. Упустив свою любовь из-за корысти, глупости, невнимательности или страха, они потом мучаются всю жизнь, коря и медленно убивая себя. — Хуже всего то, что это я виновен, а он прав, — Люциус слегка поворачивает голову, вцепившись до белых костяшек в стакан. — Я вижу его во снах, слышу ночью его шаги и тихий шепот. Просто нет больше никаких сил. У меня есть всё: жена, которая не заваливает мой мозг всякими глупостями; работа, которая приносит власть и деньги в неограниченном количестве; сын — истинный чистокровный. Но нет того чувства полного удовлетворения, нет того спокойствия и счастья. Внутри всё вопит о том, что я совершил ужасную ошибку, — Малфой бросает пустой стакан на стол и отпивает горькую жидкость из горла, даже не поморщившись. — Я виновен, Северус, я виновен по всем статьям, — он поднимает глаза, полные ужаса, и Снейп невольно вздрагивает. Когда Люциус пришёл впервые, профессор даже не мог поверить, что перед ним действительно тот самый Малфой. Кто этот слабый человек с влажными глазами и трясущимися в нервной горячке руками? Что это за существо, лелеющее свою боль, как маленького ребенка? — Мальчишка вырос, Северус… — О чём ты? — Снейп так погрузился в свои мысли, что не замечает, как бутылка опустела еще на треть. — О Поттере. Ты же видел, что он сделал. Но знаешь, им просто нельзя не восхищаться. Зря я начал это противостояние. Драко сломается, — он смотрит на Снейпа, слегка отклонив голову к левому плечу. — Да, Драко точно сломается. Профессор молчит, а Люциус снова прикладывается к бутылке. — Скажи, когда он успел стать похожим на Джеймса? — Малфой невесело усмехается и снова потирает белую полоску на запястье. — Хотя нет, тот всегда пёр напролом, а Гарри Поттер всё продумывает, чтоб его тролль побрал, да так, что не подкопаешься! Это же он натравил чёртовых пикси на мой кабинет. Ты ведь тоже знаешь, верно? Весь Хогвартс гудит о той выходке. Снейп невольно вспоминает тот случай, и губы сами растягиваются в улыбке. Да уж, знатный тогда скандал приключился. Сам Великий и Ужасный директор бегал по академии с выпученными глазами, плюясь ядовитой слюной направо и налево. Но виновных не нашли, а пикси так и остались в кабинете Малфоя, который превратился в настоящее поле боя из-за их постоянных выходок. — Я любил, — Люциус растягивает слова, смотря в потолок, а Снейп снова давится огневиски. Да уж. Северусу пора бы уже за столько лет привыкнуть к особенности хода мыслей пьяного Малфоя. Это как плыть в дырявом корыте по морю во время шторма. И лишь через несколько секунд до него доходит. — Что ты сказал? — удивление в голосе невозможно скрыть, но какая сейчас, к черту, разница? — Я любил, Северус. Любил… Двадцать лет назад Хогвартс — Да, ещё, прошу тебя. Ещё… Комната была наполнена стонами и тяжёлыми вздохами. Два тела, лежавшие на широкой кровати, мерно поскрипывающей от каждого движения, тесно сплелись в один организм. Постель не привыкла к такому варварскому обращению, но этим двоим, похоже, было всё равно. Слишком занятые друг другом, они не обращали внимание на подобные мелочи. Светлые волосы были крепко стянуты впутанными в них пальцами. Они тянули золотые пряди грубо, несдержанно, заставляя откинуть голову назад, открываясь еще больше; они притягивали ближе, удерживая на месте, не позволяя принять более удобное положение. Шершавые от мозолей ладони выглядели на светлом шёлке локонов чужеродно, словно работа любителя рядом с творением умелого мастера. Слишком явное не совершенство, слишком пьянящее несоответствие. Пальцы плавно обвели правильный овал лица, с нажимом проводя по ровным линиям скул, касаясь непозволительно красных и распухших от жарких поцелуев губ, не спеша проскальзывая в горячую глубину рта. — Если бы ты только мог видеть себя сейчас, — темноволосый парень хищно улыбнулся, закидывая ноги блондина себе на плечи, полностью раскрывая его для глубоких толчков. — Как развратно ты изгибаешься в моих руках, как несдержанно стонешь подо мной. Кто бы мог подумать, что ты так жаден, Малфой? — Прекрати… Ах! Прекрати издеваться, — Люциус цеплялся за широкие плечи, оставляя красные полосы на смуглой коже, и с жадностью подавался навстречу грубым толчкам, покорно приоткрывая губы. — Ты неисправим, — темноволосый тихо засмеялся в ответ, прижимаясь ещё сильнее. Эта ситуация забавляла его, впрочем, как и всегда. — Даже в таком положении продолжаешь язвить. Неужели это и есть та самая отличительная черта Малфоев? Далековато, неправда ли? Пальцы, ласкающие нежную кожу на шее блондина, тут же вызвали толпу мурашек, а тело Люциуса прошибла волна дрожи. Малфой ненавидел Его в такие моменты, ненавидел свою реакцию на Него, на Его прикосновения. Темноволосый припал к губам блондина, улыбаясь сквозь поцелуй. О чём же он думает? Люциуса иногда пугала собственная беспомощность, пугало то, как легко Малфой подчинялся всем желаниям этого темноволосого божества, как растекался, словно воск, стоило ему лишь проявить хоть каплю нежности, как таял в сильных руках, забывая обо всем. — О чём ты думаешь, когда я целую тебя? — выдохнул тот в искусанные губы, внимательно смотря в глаза. Люциус придал взгляду побольше злости — пусть не думает, что Малфои сдаются так легко. Но его богу, кажется, все равно —  он лишь улыбнулся в ответ, невесомо поцеловав шею, прикусил нежную кожу, и тут же зализывает яркое пятнышко, проследив влажную дорожку к губам. Он целовал везде, оставляя яркие засосы, и, на миг отстранившись, смотрел в окутанные туманом страсти глаза Люциуса. Малфой залился краской. Да, его личный бог любил наблюдать за ним в такие моменты. Знал ведь, что всё, что сейчас может Люциус, — это прикусывать губу в попытке хоть как-то заглушить стоны и подаваться навстречу грубым толчкам. Насладившись зрелищем, мучитель впился в приоткрытый рот, жадно углубляя поцелуй. Он прикусил верхнюю губу, провёл по ней языком и тут же оттянул нижнюю. Это было слишком больно, чтобы быть лаской, но слишком страстно, чтобы просить прекратить. С ним всегда было так: остро, на грани потери чувств, в полной власти ощущений, в свободе от морали и правил. С ним всегда всё было слишком: слишком остро, слишком громко, слишком нежно. С ним всегда было так, как только он хотел. Только он мог решить, насколько нежным с Люциусом сегодня он будет, насколько долго будет ласкать или же истязать тело своей жертвы. От такого просто нельзя было отказаться. Он словно наркотик для Малфоя, без него всё становилось скучным и однообразным. И поэтому Люциус всегда растворялся в его руках, бросаясь в этот омут без оглядки, вздрагивая от каждого прикосновения, теряя связь с внешним миром, полностью доверившись и подчинившись ему. Он вплёл пальцы в светлые волосы, заставляя блондина запрокинуть голову. Впился в шею, целуя чувствительное местечко за ухом и кусая мочку до крови. Люциус вцепился в широкие плечи, проклиная себя за тихие стоны, которые невозможно было сдержать. Неожиданно брюнет вышел из отзывчивого тела, срывая разочарованный стон с губ, и усадил опешившего Люциуса себе на бедра. Он смотрел восхищенно, обводя пальцами изящные ключицы, заставляя блондина дрожать от возбуждения, и уверенно прочертил плавную линию от яремной впадины к середине бедра, через миг повторяя этот путь языком и губами, не упустив ни миллиметра чувствительной кожи. — Может, ты сделаешь это сам? — темные глаза лукаво блеснули в темноте, окинув распростёртое тело голодным взглядом. Он демонстративно закинул руки за голову, намекая на свое бездействие. Хитрый взгляд проблеснул из-под невозможно густых ресниц. И зачем такие, как он, рождаются на свет? Такие безупречно-идеальные, которым и одного взгляда хватит, чтобы заманить в свою ловушку любого, даже самого высокомерного лорда? Люциус закусил губу и, пытаясь скрыть смущение, слегка приподнялся. Он обхватил чужой член у основания, направляя его в себя, стараясь насадиться как можно сильнее, шипя сквозь зубы от тянущей боли внизу. Люциусу казалось, что он опускается бесконечно долго, и, едва кожа его ягодиц коснулась напряженных бедер, слегка прикрыл веки, наблюдая за почти чёрными от возбуждения глазами напротив. Ноги дрожали от перенапряжения, а внутри всё горело, посылая яркие импульсы удовольствия по телу. Возбуждение туманило голову, связывая внутренности в тугой узел, заставляя едва ли не молить о большем. Тело требовало движений, и Люциус слегка приподнялся, прислушиваясь к своим ощущениям. Шершавые ладони обхватили его за талию, раздражая чувствительную кожу бедер, и с силой насадили на горячий член, заставляя упасть на тело, лежащее под ним. Боль и горьковатое удовольствие вытеснили из головы все оставшиеся мысли, горячие губы ласкали беззащитную шею, оставляя красные метки на фарфоровой коже. Люциус прикрыл глаза, полностью отдаваясь во власть умелых рук, теряясь в собственных эмоциях и чувствах. Его мир сузился до довольного рычания над ухом и собственных несдержанных стонов. — Не сдерживайся. Я хочу слышать твой голос. Люциус послушался. Он стонал, кричал, почти плакал от наслаждения. Ни с кем другим ему не было так хорошо, настолько хорошо, что ни мнение отца и матери, ни репутация рода уже его не беспокоила. Только он мог заставить Люциуса биться в экстазе, кусая губы до крови. С ним было больно и сладко одновременно. Только с ним… Удовольствие растекалось по венам, а губы невольно распахнулись в немом крике. Грубые толчки разрывали внутренности, принося с собой боль и эйфорию. Его личный бог прижался к Люциусу и прошептал что-то неразборчивое, целуя костяшки пальцев, а Малфой задыхался в приступе какой-то щемящей нежности, изо всех сил сдерживая новые стоны, рвущиеся наружу. — Погоди немного, — Люциус обхватил ладонями такое родное лицо, подаваясь навстречу глубоким толчкам, и шептал, прерываясь на стоны. — Скажи, как мне успеть за тобой? За… Ах! За этими «американскими горками», которые ты по ошибке называешь «любовью»? Да, прошу, сильнее… Ещё! Пожалуйста, не останавливайся… — Я понимал, что то, что мы делаем, — мерзко и неправильно, но с ним всё было иным. Он просто другой, понимаешь, Северус? Самое страшное — то, что в Гарри Поттере я вижу его черты. Его осанку, манеру говорить, смотреть. И любит, я думаю, он точно так же. Разрушая объект своей любви и ломая его под собой, превращая любовь в войну. Драко проиграет ему, Северус. Проиграет.