Limpieza de sangre

До катастрофы две недели и шесть дней Гарри Поттер Шея горит просто зверски. Все мышцы ноют от неудобной позы, а спина простреливает вспышками тупой боли. В воспаленном мозгу бьётся лишь одна более-менее цензурная мысль: «Убью гаденыша нахрен». Утро удалось. Перед глазами мелькают тёмные пятна. Да уж, резкий переход в вертикальное положение был не самой хорошей идеей, но что поделать, если зельеварение снова, будь оно проклято, первым уроком, а профессор Снейп от сострадания и любви к ближним, а особенно к гриффиндорцам, никогда не страдал. Хотя, с этим еще можно поспорить. Но не сегодня. Костеря себя на все лады за самонадеянность, пытаюсь аккуратно выпутаться из тесного переплетения ног и рук. И мне даже знать не хочется, как эти двое оказались в моей постели. Вот совсем. Кое-как добравшись до туалета, внимательно изучаю в грязном зеркале свою спину. Зрелище так себе, но в теории всё должно было быть гораздо хуже. Странно. Как следует поразмыслить над этим я не успеваю, поскольку в замызганной глади мелькает едва заметный силуэт, предвещая опасность. Невольно напрягаюсь, сразу же пожалев об этом, ведь поврежденная спина мигом отзывается тянущей болью. — Зачем ты это сделал? Медленно выдыхаю тугой комок из легких. Этот голос я узнаю из тысячи. Растягиваю губы в улыбке и поворачиваюсь, смакуя уже ставший родным горький запах полыни. «Наваждение» склоняет голову к плечу и внимательно смотрит в глаза, ожидая ответа. Светлые волосы рассыпались, создавая светлый ореол и навевая мысли о её ангельском происхождении. Усмехаюсь в ответ и привычно подавляю чувство неконтролируемого восхищения. Это всего лишь образ, маска, иллюзия, созданные для отвода глаз. Она не ангел. Не была им и не будет. Никогда. — Сделал что? — Зачем? — упрямо не отводит цепкий взгляд. — Зачем? Нет, она точно никогда не станет ангелом! — Просто так, — смотрю в глаза, уверенно улыбаясь. Может, поверит. — Не ври мне. Ты никогда не делаешь такое просто так. На полный немого укора взгляд отвечаю по-детски наивной улыбкой. — Что же я такого, — особенно выделяю последнее слово, копируя ее интонацию, — успел натворить? — Дурак. Подходит ближе и внимательно изучает кровавые полосы, осторожно проводит по ним пальцами, едва касаясь запёкшихся рубцов. Шепчет что-то одними губами, и по спине пробегает приятный холодок, забирающий с собой боль, прочно угнездившуюся на кромке сознания. Невербальное общение всегда легко ей давалось. Медленно убирает руку, скользя по затекшим плечам и шее. — Спасибо. — Не благодари. Ты слишком много сделал для меня, — улыбается, заправив за ухо светлые пряди. — Может, ты всё же расскажешь хоть что-то? — Нет. Я не хочу тебя в это втягивать. Слишком опасно, — ловлю её блуждающий взгляд, пытаясь передать немую просьбу: «Не спрашивай». — Хоть что-то остаётся неизменным в подлунном мире. Ты слишком печёшься обо всех, Гарри Поттер. Она садится на широкий подоконник, притягивая колени к груди. Поворачивает голову и похлопывает по оставшемуся пространству, приглашая присоединиться. Сажусь рядом, рассматривая узоры, выведенные на запотевшем стекле тонким пальчиком (когда только успела?), и вглядываюсь в темноту за окном. Рассвет еще нескоро. С ней удивительно удобно молчать. Тишина не нависает над головой тяжелым облаком, не кажется угнетающей. С ней не нужно придумывать темы для разговора или делать что-то особенное; с ней не нужно думать, что ты говоришь, не нужно притворяться, что все в порядке. Она не выдаст, она не предаст. Она всегда понимала, как никто другой. С ней просто спокойно. Было бы ошибкой сказать, что мы не любим друг друга. Просто у нас это чувство поднялось на совершенно другой, более высокий уровень. Я люблю её безмерно, всепоглощающе, как выросшую на моих руках младшую сестру, а она заботилась обо мне, как о брате. Да, всё именно так. Я нашёл в ней то, чего мне так отчаянно не хватало, — семью, родственную душу, мое продолжение. — Ты любишь её? Даже не удивляюсь. Слишком привык к её внезапности и нелогичности. — Кого? Поудобнее устраиваю её ноги на своих коленях. Грею холодные ступни руками — совсем окоченели на каменном полу. — Грейнджер. — Да, наверное, — прижимаюсь затылком к холодному стеклу. — В последнее время я ни в чем не уверен. — Любишь. Видно. Молчим. Она снова выводит на стекле причудливые рисунки. — Ненавижу ее, — говорит совершенно спокойно, без каких-либо видимых эмоций. — Ненавижу за то, что причиняет тебе боль. Зачем ты бежишь к ней? — Люблю. — Зачем подставляешь себя под удар? — Люблю. Она улыбается и смотрит на меня, откидывая назад непослушные пряди. — Нет. Ты просто глупый, — и добавляет, немного подумав, — очень. — Почему глупый? — пытаюсь скрыть улыбку за обиженным тоном. — Ты не замечаешь любви в чужих глазах. Не в моих, не беспокойся. — О чём ты говоришь? — смотрю в туманные омуты, пытаясь понять хоть слово, но она отворачивается, показывая, что диалог закончен. Больше из неё ничего не вытянешь. Снова рисует на окне всевозможные узоры, оставив меня в полном замешательстве. Казалось бы, сказанное только что — полная чушь, но я слишком хорошо знаю её. Она никогда не ошибается. Молчим. Я думаю, а она слишком занята своими картинками. Ступни под ногами совсем тёплые. Уже согрелась. За окном блестят первые лучи солнца. Утро. Соскакивает с подоконника легко. Улыбается и, шлепая босыми пятками о пол, спешит к выходу. — Не ходи сюда больше. Удивленно оборачивается и поднимает бровь. — Хорошие девочки не ходят в мужские туалеты, — поясняю, весело улыбаясь. — Я знала, что тут ты. Плакса Миртл всегда подглядывает. А она ну очень любит сплетничать. Смотрю на неё в притворном ужасе, для полной картины слегка приоткрывая рот. Смеется радостно, откидывая назад белобрысую голову. — Не делай ему слишком больно. Он тоже живой. Стоит в дверях, нервно комкая подол безразмерной футболки. Смотрит обеспокоенно. Волнуется. — Он тоже может чувствовать. — О чём ты? — делаю вид, что ничего не понял, скучающе разглядывая лужу на щербатом полу. — Я знаю тебя лучше, чем кто-либо в этом замке. Не становись на них похожим. Прошу тебя. Она уходит, а я всё ещё сижу, не двигаясь с места. Спина затекла, но раны уже не доставляют былого дискомфорта. Соскакиваю на пол, отмечая кровавые следы на стекле. Забинтовать нужно. Как жаль, что она всегда оказывается права в конечном итоге. Драко Малфой Сижу на постели, пытаясь выровнять дыхание. Не получается. Сердце таранит грудную клетку с бешеной скоростью, словно сумасшедшее. Больно. Гулко. Почти разрывая. Нужно выпить. Ищу глазами заранее приготовленный стакан с зельем. Руки дрожат. Взять стакан с первой попытки не получается. Вот всё вышло, но, кто бы сомневался, слизкая лужа уже растекается по полу. Плевать. Опрокидываю в себя остатки приторно-сладкой жидкости. Ничего, ещё чуть-чуть — и станет легче. Не впервой, всё-таки. Губы сами складываются в едкую усмешку. Не впервой… Это продолжается, сколько я себя помню. Ужасные видения, заставляющие просыпаться в холодном поту и мешающее нормально жить, даже существовать. Лекари, знахарки, колдомедики лишь бессильно разводили руками. Лекарств не было, а кошмары продолжались. А потом мой отец нашел ведьму, жившую на берегах Байкала, которая, по слухам, говорила с Древними. Помню, та женщина была ужасна: свисающие неровными комками когда-то рыжие волосы; худое бледное лицо с грубыми чертами, испачканное в крови и остатках ритуальных рисунков, искалеченное шрамами морщин; и глаза такие мутные, будто в них поселился туман. Она выглядела как столетняя старуха. Тогда ей было всего двадцать. Она водила над моей головой руками, кровью рисуя на моей коже знаки и символы своей религии, призывала духов, кричала, вмиг срываясь на шёпот. А потом дала это противное варево с рецептом изготовления. Помню, мы уже уходили из её дома, как она вдруг схватила отца за мантию, прошипев ему: «Дети всегда платят за грехи родителей. Мальчик всё равно будет нашим». Он тогда подхватил меня на руки, выдернув из её загребущих лап. Но я всё ещё помню ее каркающий смех и крики. Устало падаю на подушки. Зелье начало действовать, а значит, скоро накатит слабость. Привычно до рвотных позывов. Сердце медленно выравнивает свой ритм, а дыхание возвращается в шаткую норму. Она умерла через год. Ну и пусть. Мне жаль её не было. Иногда она приходит ко мне в видениях. Стоит и смотрит своими блеклыми глазами, улыбаясь знающе, уверенно, слишком похоже на… Почти так же. Я никогда не мог разглядеть, какого же цвета эта мутная радужка. До сегодняшнего дня. Лучше бы не смог. Они у нее зеленые, цвета летней листвы; наверное, были когда-то. Привычно одергиваю себя. Нет, это просто мое больное воображение дорисовывает недостающие детали. Да, так и есть. Я уверен, почти уверен. Моя жизнь перестала быть жизнью уже давно. Я будто мертвый внутри. Усталость выматывает меня. Недосыпание выливается в бледность и круги под глазами. Всё плохо. Заснуть никак не получается, а в голову лезут непрошеные мысли. От воспоминаний невольно краснеют кончики ушей, а рука снова горит огнем. Чёртовы губы чёртового Поттера наверняка оставили на коже жуткие ожоги. Зачем он сделал это? Что он задумал? Впервые за последнее время я чувствую такое нездоровое возбуждение и интерес. Что же он сделает сегодня? Чего от него можно ожидать? Я немного боюсь его. Нет, не так. Я боюсь его. Врать себе просто нет смысла. Он другой, он не вписывается ни в какие рамки, он интригует, завораживает. Хищник. Красивый, черт бы его побрал. Сегодня начинается его наказание, и мне немного боязно. Но я не покажу ему этого. Малфои не сдаются так просто. Я не понимаю себя. Впервые после стольких лет во мне снова бурлит интерес и предвкушение, слегка приправленные страхом. Вскакиваю с постели. Сегодня заснуть уже не удастся. В коридорах пусто и тихо. Мои быстрые шаги отдаются гулким эхом от стен. Слетаю вниз по ступенькам к просторному холлу, там-то точно тепло. Зайдя, замираю на короткое мгновение: в широком кресле у горящего камина сидит хрупкая фигурка с копной темных волос. Интересно, кому же в такой час не спится? Тут тоже тихо, но как-то по-другому — удивительно уютно, слишком уютно для Слизерина. Сажусь на диван, уставившись на Пэнси. Что она делает в холле в такой час? Паркинсон даже головы не повернула, слишком погрузилась в свой мир. Карандаш в её руках чертит на бумаге ровные линии. Странно. Не знал, что она умеет рисовать. Мы так и не смогли стать друзьями, ведь я никогда не обольщался на её счет. Пэнси отнюдь не глупая кукла. Таких, как она, лучше не держать врагами — перегрызет глотку и переступит через твой труп, сетуя при этом на сломанный ноготь, и полностью довольная собой. Впрочем, как и все мы. Это у нас в крови, мы впитали это с молоком матери, с детскими колыбельными. Не друг и не враг — вот оптимальная позиция в общении. — Долго еще будешь на меня пялиться? Даже глаз от бумаги не подняла. На лице показное равнодушие. Но руки слишком напряжены для спокойного человека. Неумеха. — Никогда не видел, чтобы ты рисовала, — улыбаюсь снисходительно, отмечая слишком сильное сжатие пальцев и хруст карандаша. Да, у кого-то проблемы с самоконтролем. Настроение стремительно растет, повышая боевой дух и готовность размазать Поттера, как козявку под ботинком. Сегодня определённо удачный день. — Не люблю, когда смотрят, — поднимает голову, откидывая волосы назад. — Восхищённые взгляды порой мешают сосредоточится. Поднимаю бровь. Надеюсь, получилось достаточно иронично, а то по её наглой ухмылке ничего не скажешь. Снова взяла себя в руки. Жаль. — Настолько хороша? Многие успели насладиться столь эстетически приятным зрелищем? — Ты первый, — сообщает интимным шёпотом, слегка прикусывая пухлую губку. Да, детка, тебе ещё бы в глаза побольше наивности, да милых сердечек. Может, тогда было бы интереснее, а так — сплошная посредственность. — Я вижу, ты уже оправился от потрясения, — смотрит насмешливо, слегка наклонив голову к плечу. — Какого ещё потрясения? Что-то тут не то. Явно задумала какую-то пакость. Интересно. — Ну как же, нашего холодного принца разбили в пух и прах парой предложений на глазах у восхищённой публики. Да настолько разбили, что он бедненький только и смог, что хлопать жабрами, как выброшенная на берег рыба. — Ты переходишь черту. Улыбка мигом исчезает с красивого личика. Я же говорил — умная девочка. Понятливая. Наклоняет голову, занавесившись волосами, и снова углубляется в рисование. Карандаш бегает по бумаге быстро, слишком нервно, наверняка оставляя неровные ломаные линии. На душе мерзко. Все хорошее настроение сдуло ветром накативших воспоминаний. Прислушиваюсь к себе. Ничего. Совсем ничего. Ни раздражения, ни обиды, ни желания отомстить за едкую фразу. Только усталость. Она выпивает меня до дна, и я уже почти утратил надежду почувствовать хоть что-то иное, что-то яркое, необузданное, что-то живое. Тяжело быть ходячим мертвецом. Грёбаное зелье притупляет эмоции и сглаживает ощущения, делая жизнь бесцветным существованием. Надоело. Неужели это и есть цена за чистокровность и влиятельность? За огромное состояние в банке и всеобщее уважение? «Скорее уж за всеобщую ненависть и зависть». Что за фигня? Какого чёрта, Поттер, ты забыл в моей голове? «Просто признай, что думаешь обо мне. Давай же. Неужели наш холодный принц падок на самоанализ? Я не устаю тебе удивляться, Малфой. Сколько ещё любопытных секретов у тебя в шкафу?» Нет, это абсолютно ненормально. Какого чёрта он сидит в моей голове? Ничего не понимаю. Наверное, я окончательно сошел с ума. Мерзкое варево наконец завершило своё грязное дело. — Драко, с тобой все в порядке? — долетает до меня, словно сквозь вату, обеспокоенный голос Паркинсон. — Все нормально, — отталкиваю её руку от своего лица. — Что случилось? — Ты уже пять минут сидишь с пустыми глазами, уставившись в одну точку. Любой бы на моём месте заволновался, — из её голоса так и сочится яд, но в глазах затаилась детская обида. Чувствую себя подонком. Нет, я, кажется, ошибся на её счет. — Задумался, — пытаюсь выдавить благодарную улыбку, чем удивляю её ещё больше. Неужели я такое чудовище для них всех? Докатился… «Настоящее чудовище. Но ты же хотел им стать, разве не помнишь?» Нет, всё же нужно спросить у Снейпа о побочных эффектах этого зелья. Может, слуховые галлюцинации — это очередное осложнение. «Дети всегда платят за грехи родителей. Мальчик всё равно будет нашим». Что же она имела ввиду? Что значит «будет нашим»? Утро удалось. Поздравляю… Гарри Поттер — Куда мы идём? — Герми, я уже говорил, что тебе необязательно сопровождать меня? — Раз восемь, — Рон устало смотрит на поникшую Гермиону, пытаясь попасть в ритм моих шагов. — Припомни-ка, сколько раз я повторил тебе то же самое? — Столько же, — прозвучало едва различимым шепотом. Рон виновато опускает голову, пряча смущение за длинной челкой. Ну как ребёнок, ей-Богу. Это продолжается с самого утра. Нервные перебранки в попытках скрыть неловкость и жалость. В итоге спину пришлось перебинтовывать самому. Сил смотреть на полные вины и боли глаза Грейнджер и слушать шипение рыжика просто не было. Утренний разговор слишком сильно выбил меня из колеи. Впрочем, Мелкая это, конечно, умеет, но сегодня был явный перебор. Действительно ли я хочу причинить белобрысому хорьку боль? Определённо. То, что он сделал, не может остаться безнаказанным. Но все же… Смогу ли я вовремя остановиться? На счет моральности задуманного даже беспокоиться не стоит. Я не стремлюсь быть святым или всеобщим благодетелем в золотых трусишках и с беленькими крылышками за спиной. Да и какая тут, к черту, мораль, когда близкого человека пытаются втоптать в грязь? Нет уж, прости, хорёк-альбинос, но этого я тебе позволить не в силах. Вы с отцом сами начали эту игру, только вот ваши правила меня не устраивают. Я думаю немного изменить их в свою пользу; уверен: ты будешь в восторге. — Так куда мы идем? — Гермиона обеспокоенно оглядывается по сторонам, жестом указывая на смену знамён. Сейчас мы в крыле слизеринцев. — Я просил вас спокойно идти на завтрак, но вы упрямо проигнорировали мои слова, — смотрю на скисшие (хотя, казалось, куда уж больше) мордашки, мысленно давая себе подзатыльник. Интересно, когда я успел превратиться в заботливую мамочку? — Вторая часть твоего наказания? — Да, Герми. Поэтому вам лучше идти. Не нужно подставлять себя под удар, хорошо? Они смотрят упрямо, но согласно кивают в ответ. Уже лучше. Вот только… — Рон, я прошу без глупостей, ладно? Не влезьте ни в какое дерьмо, пожалуйста. Это уже не шутки, всё стало слишком серьезно. Да, я прекрасно знаю, что Рон может помочь, что он умный, что готов терпеть неудобства и боль, но я просто не готов позволить ему этого. Ему есть, что терять. И у меня нет никакого желания, чтобы это случилось по моей вине. Я просто не могу так жестоко использовать его преданность. Не в моем это духе. Также я помню о том, что Герми просто удивительна. Грейнджер знает столько, что мой мозг просто взорвется, если она вдруг решит хоть что-то пересказать. Но она слишком самоуверенна, что не раз выходило ей боком. Я люблю их, но сейчас началась по-настоящему крупная игра. И нужно действовать очень осторожно, а они пока не могут этого. Дети. Маленькие, несмышленые дети, не видящее всей полноты картины и всей опасности сложившейся ситуации. В такие моменты я слишком чётко осознаю разницу между нами. И это неудивительно, ведь мы росли в абсолютно разных условиях. Им не приходилось познавать всю жестокость мира; им не нужно было драться за свою собственную шкуру, зная, что некого позвать на помощь, что они совсем одни; им не приходилось выживать на хлебе и воде, терпя постоянные жалобы и упреки. Они не я. И мне бесконечно хорошо от этого, оттого, что ни Рон, ни Гермиона не знают, каково это — быть брошенными, быть ненужными. Я отчаянно боюсь не защитить, не успеть. Поэтому пусть лучше они обидятся на меня, нежели погибнут или сломаются. А мне это уже не страшно. Я и так сломан, я и так выхожу за все принятые рамки. Другой. Неправильный. За тяжелыми мыслями я незаметно для себя подхожу к холлу Слизерина. Толкая дверь, я не чувствую неуверенности или чего-то подобного. Только спокойствие и решимость. Я не позволю оскорблять тех, кто мне дорог. Драко Малфой переступил черту, и сегодня его ждет щедрая награда. Драко Малфой Постепенно в холл стекаются ученики со всего корпуса. Шумящие первокурсники, с восхищением разглядывающие старших; стайки девушек, переговаривающиеся между собой; зубрилы, старающееся спрятаться за книгами от чужих взглядов; и парни, делающие вид, что обсуждают что-то важное. Неожиданно кто-то усаживается на диван, шумно смяв подушки. Забини. Никто другой не осмелился бы на подобное. Слишком меня тут боятся. — Ждёшь свою игрушку? — привычный скучающий тон, насмешливый взгляд темных глаз и совершенно никакой заинтересованности. Блейз сидит, закинув ногу на ногу, разглядывая суетящихся учеников. Вот кому хорошо удается любая маска. Постоянное равнодушие на аристократичном лице даже меня порой заставляет сомневаться в том, что он может испытывать человеческие эмоции. За все годы обучения я не смог вывести из себя только его. Это интригует. — О чём ты? — полное спокойствие, взгляд в толпу. Я — сплошная нейтральность, никакого интереса. — О Поттере, конечно. Сегодня ведь первый день отбывания его каторги. — И почему я должен ждать его? — игнорирую «каторгу» и поднимаю бровь, надеюсь, максимально иронично. В голосе всё больше издевки, а в глазах — холода. Мне ведь совершенно неинтересна эта тема разговора. — Согласно Кодексу, кроме исполнения всех твоих прихотей, он должен везде тебя сопровождать, смотря преданным взглядом. Видимо, на моем лице всё же отразилась доля удивления, ведь Забини тут же расплылся в ехидной ухмылочке: — Неужели не знал? Молчу, ругая себя за глупость. Какого тролля я не посмотрел этот гребаный кодекс? Знал же, что будет какая-то подстава. С лица Блейза медленно исчезает ухмылка. — Что, правда не знал? Слушай, с тобой точно всё в порядке? Молча киваю, переваривая информацию. Выходит, я три месяца буду вынужден непрерывно находиться рядом с Поттером. Всё плохо, очень плохо. Желания видеть этого гриффинорца, после устроенного им представления, никакого. Как я буду находиться с ним столь долгое время, если от одного его взгляда дрожат ноги и хочется убежать как можно дальше? Что ещё он может учудить? Как себя с ним вести? Голова раскалывается от вопросов, а мысли от недосыпа ворочаются слишком вяло. Да пошло оно всё в бездну! Как-то да будет. А потом я замечаю, что-то не так. В холле становится неожиданно тихо. В один миг все замолкают, словно по движению волшебной палочки. Воздух накаляется. Блейз смотрит мне за плечо с привычным равнодушием, но где-то в глубине его глаз сверкает интерес. Неужели… Поворачиваюсь, стараясь удержать холодность во взгляде. Он стоит прямо передо мной, уверенно улыбаясь. Руки в карманах, галстук развязан, а рукава рубашки закатаны до локтя, открывая вид на смуглую кожу и перекатывающиеся под ней мышцы. Со всех сторон слышатся восхищённые вздохи. Кажется, девушки нашли себе нового бога. Но Поттер и вправду очень красив сейчас, только глаза выбиваются из образа: холодные, расчетливые, с танцующими вокруг зрачка чертиками. — Ну здравствуй, мой Господин и Повелитель. По толпе проходится волна шепота, а за спиной звучит едва слышный смешок. Воздуха не хватает, а щёки вот-вот зальются яркой краской. Ну же, не время раскисать. Соберись, тряпка! Ответь ему хоть что-то! — Мне, конечно, лестно такое обращение, но всё же просто «господин» будет более традиционно, — голос, слава Мерлину, не дрожит. Самое главное — сохранять лицо, а всё остальное… Смотрит на меня, слегка прищурив лукавые глаза. Продолжает улыбаться. Совершенно спокойно. — Как пожелаешь, Господин, — последнее слово Поттер выделяет особой интонацией. — Может, мы уже отправимся на занятия? Я — сдержанность и холодность, я — камень. На лице нет никаких эмоций, только насмешливое равнодушие. Поттер никто и звать его никак, низшее существо. Вдох-выдох, вдох-выдох. Кажется, получается… — Да, конечно. Возьми мои вещи, — наблюдаю за ним, растягивая губы в насмешливой ухмылке. Отвечает тем же, нахально разглядывая меня, как товар на выставке. Склоняет голову, замешкавшись на секунду дольше, чем следует, и скрывается за дверью. Вдох-выдох, вдох-выдох, вдох-выдох. Почему гребаное зелье нихрена не действует, когда оно так нужно? Закидываю ногу на ногу, откидываясь на подушки в нарочито небрежной позе, и окидываю насмешливым взглядом толпу, молча наблюдающую за представлением. Все сразу опускают глаза, делая вид, что очень заняты или спешат на занятия. Ну-ну. Элитное стадо баранов. — Посмотри на Паркинсон, — Забини всё так же разглядывает узоры на стенах, слегка повернув голову. Ищу Пэнси в толпе. Она стоит чуть в стороне, наблюдая за дверью, за которой минуту назад скрылся Поттер. А вот это уже интересно. Неужели наша змейка неравнодушна к гриффиндорцам? Или ей просто нужна домашняя зверюшка? От последней мысли почему-то становится совсем паршиво. Может, Поттер был прав, и мы зашли слишком далеко? Вот именно. А ты не совсем безнадёжен, Малфой. Иногда и ты можешь рассуждать трезво, жаль только, что так редко. Похоже, зайти к Снейпу действительно не помешает. Бросаю мимолётный взгляд на часы и улыбаюсь: мы почти опоздали. Холл уже опустел, хотя в нём осталось еще несколько зевак, но даже Блейз исчез с насиженного места. Мне-то за опоздание ничего не будет, а вот Поттеру… Мысль греет душу и вызывает невольную улыбку. Жизнь налаживается. — Я готов. Пошли. Поттер возникает просто из неоткуда. Оглядываю его, изо всех сил сдерживая хохот. Вид у него тот еще: рукав белой рубашки изодран в клочья (видимо, хранитель не слишком хотел пропускать Гарри в мои покои), моя сумка вольно болтается на голом плече (второй рукав безжалостно оторван, а его прискорбные остатки лишь подчеркивают смуглую кожу), на щеке красуется неглубокий порез, из которого тоненькой струйкой сочится кровь, а зелёные глаза горят бешенством и жаждой убийств. Эдакий мститель в рваных доспехах. Смотрит то на часы, то на меня, а я сижу и улыбаюсь. А что, имею полное право! Может, я погоде радуюсь или истории из детства вспоминаю! Часы показывают наше окончательное опоздание. А на душе хорошо. Неужели жизнь действительно налаживается? — Пошли-ка, Господин, — Поттер чуть ли не за шкирку вытаскивает меня из мягкого плена подушек и тащит в сторону коридоров. Уже несясь по ступеням со скоростью кометы, я понимаю, что, наверное, поспешил с выводами. Это же Поттер, всё-таки…