Limpieza de sangre

Гарри Поттер Неконтролируемое бешенство раздирает меня изнутри: до урока осталось всего ничего, а нам нужно спуститься ещё на четыре этажа. Время будто вытекает сквозь пальцы. Ступеньки пролетают под ногами с чудовищной скоростью. Не успеваем. Малфой постоянно спотыкается, невольно заваливаясь вперёд, стараясь успеть за мной. Слишком медленно. Закидываю его на плечо, не обращая внимания на крики и попытки вырваться. Это несложно. Он совсем лёгкий. Пытается ударить. Плевать. Сжимаю руки на его пояснице. Сильно. Так, чтобы до синяков, пускай прочувствует. Затихает поражённо. Молчит. Наверное, уже понял, что не стоило злить меня. Замер и, кажется, даже дышит через раз. Забавно вздрагивает, когда я только поудобнее перехватываю его тушку, слегка подбрасывая в воздух. Боишься? Смешной. Я не могу пока тебе ничего сделать, но подожди немного и увидишь — гриффиндорцы тоже могут быть жестокими. Ты добился всего, чего хотел, ведь теперь, даже если мы не опоздаем, я всё равно получу нагоняй от Снейпа за неподобающий вид, выслушав в сотый раз тираду о своем недостойном происхождении и месте в жизни. Какой же он наивный. Будто меня эта херня парит. Я ведь не Гермиона, чтобы переживать из-за каждого кривого слова. Иммунитет, чтоб его! Дурсли постарались на славу. Мне пять — Ты не достоин жизни, мерзкий выродок! — лицо Петуньи покраснело от гнева, словно вот-вот лопнет, как гнилой помидор. Свист. Боль. Мокрое полотенце оставило красный след на коже. Я виновато опустил голову, раздумывая, что сделал не так? В чём провинился? — Ничего не делаешь, только переводишь наш хлеб впустую! Слёзы обиды навернулись на глаза. За что? Я же так старался. Наверное, нужно делать больше. — Ты нам не нужен! Прикрыл глаза волосами, чтобы тётя не увидела моих слёз. Неужели я плохой?.. Мне семь — Такой же, как твоя мать, прости Господи! Ленивое бесполезное существо, не дающее нормальным людям жить! — дядя Вернон достал ремень из брюк, медленно подходя ближе. Ужас сковал тело, не даёт вздохнуть. Я поднял глаза, едва шепча: — Пожалуйста, дядя, не нужно… Его лицо искривила злая гримаса. Свист. Удар. Я упал на землю, держась за щёку. Больно. Пальцы в крови. Всё стало мутным от слёз. Попытался отползти в сторону. — И ты ещё смеешь давить на жалость?! Встань и прими наказание, как мужчина! Поднялся на ноги, уже не сдерживая поток слёз, стремительно бегущий по щекам. — Мужчины не плачут! Запомни это, выродок. Больно. Нужно стараться ещё больше… Мне девять — Твоя мать наверняка была шлюхой, — Дадли мерзко улыбнулся, разминая кулаки. Ему уже тринадцать. Он почти втрое шире в плечах, да и четверо уродов за его спиной явно не сулят мне ничего хорошего. — Конечно, она была шлюхой, — Дадли кивнул сам себе, будто подтверждая свои слова. — Шлюхи всегда умирают рано. Его дружки залились каркающим смехом. Сейчас кажется, что на стороне Дадли весь мир. Что он сильнее. — Каково это — быть сыном шлюхи? Расскажи-ка нам, Гарри. Тёмная пелена застелила глаза. Из глубины вырвалось что-то могущественное, не поддающееся объяснению. И я доверился этому чувству, бросаясь вперед, вкладывая все силы в первый удар. Он самый важный, я знаю… Дадли упал на землю, неловко размахивая руками. Я ударил в лицо наотмашь, до хруста в костяшках. Неважно, мне не больно. Его голова откинулась назад, безвольно свисая на шее. Тварь. Мерзкий ублюдок. Мир лишился света. Остаются лишь боль и хруст моих костей: один из дружков Дадли ударил меня с ноги. Подло, под ребра. Больно. Ненавижу. Он двигался как-то медленно, словно в замедленной съёмке. Мне же лучше. Схватил его лодыжку, выворачивая до хруста сустава. Крик. Я улыбнулся, поворачиваясь к остальным. На их лицах ужас, они отступают назад, что-то неразборчиво шепча. Мне неинтересно. Тот первый попытался отползти от меня куда-то, беспомощно перебирая конечностями. Он плакал. Не жалко. Я ещё вернусь к нему. Услышал какой-то шорох. Дадли пытался встать, цепляясь пальцами за траву. Смеюсь. Он обернулся. — Прошу, Гарри… Не надо. Пожалуйста, — упал на задницу, неловко загребая землю руками. — Ты же просил показать, — я наклонился к его лицу и схватил пальцами подбородок, принуждая смотреть в глаза. — Ты же хотел увидеть. — Нет, не нужно… Пожалуйста… Прости, Гарри… Я больше никогда… — Смотри и запоминай. Вот каково быть сыном шлюхи, — удар по лицу ломает челюсть. Дадли заскулил. Смотрел умоляюще, цепляясь пальцами за мою футболку. Терпи, тварь. Прочувствуй. Внутри всё бурлило, норовя вырваться на свободу. Я отпустил себя. Позволил чему-то сильному завладеть моим телом. Впустил это в себя. Мне уже не страшно. Я наносил хаотичные удары, не позволяя жертве потерять сознание. Добыча трепыхалась в моих руках. Дрожала от страха. Мои руки в его крови, и это приносило какое-то мрачное удовлетворение. Я хочу, чтобы ему было больно. Схватил Дадли за шею, перекрывая кислород. До синяков, чтобы из глаз полились слёзы. Пусть плачет, пусть почувствует, пусть поймёт, каково это. На его лице слёзы смешались с кровью, создавая причудливый рисунок. Красиво. Я поднес руку к его лицу, нежно ведя по истерзанной щеке, чтобы потом с интересом разглядывать свои пальцы, вымазанные в алой жидкости. Какова она на вкус? Медленно слизал кровь с рук. — Сладкий. В глазах Дадли ужас. Всё пропитано этим сладковатым запахом страха. Хорошо. — Пожалуйста… Неожиданно издалека донеслись крики. — Дадли, мой мальчик! О Боже, мой милый мальчик! — Петунья упала на траву рядом с сыном, поднимая на меня взгляд, полный ненависти. — Что ты сделал с моим Дадликом, чудовище?! — Я сделал то, что в любой момент могу сделать с вами, — я улыбнулся, смотря ей прямо в глаза. — Чудовище! С тех пор Петунья не говорила со мной, а Дадли прятался за её спину, едва увидев меня. Но я не жалею. Ни капли. Я поступил правильно, ведь такое не должно оставаться безнаказанным. Никогда. Я не мог позволить, чтобы дорогих мне людей смешивали с грязью. Не прощу. Я не ангел и не святой, чтобы спускать им такое с рук. В моей душе нет места всепрощению, но это они сделали меня таким. Как говорила Петунья: «Какой мерой мерите, такой и вам отмерено будет». Да, очень мудрые слова. Помню, Дамблдор призывал к свету, к доброте, к помощи ближнему. Он думал, я избранный, особенный, но это не так. Гарри Поттер — это чудовище, зверь, который будет грызть глотку за дорогих ему людей. Прости, Великий, но я не стану тем, кем ты хотел бы меня видеть. Никогда. Драко Малфой Кретин, дурак, ненормальный! Как он посмел так оскорбить меня?! Щёки предательски горят от стыда и унижения. Придурок, идиот, сумасшедший! Зачем он это сделал?! Я же спокойно могу дойти на своих двоих! Ну опоздали бы мы на пять минут, и что с того? Как будто это вопрос жизни и смерти. Придурок. Кретин. Сумасшедший… Мне плохо. Горький ком тошноты прочно застыл в глотке и никак не желает двигаться в сторону пищевода, а ступеньки, летящие перед моим лицом с огромной скоростью, хорошего самочувствия совсем не прибавляют. Вот ни капельки. Самое обидное — это то, что я даже не могу открыть рот в попытке донести до этого придурка моё состояние! Боюсь даже представить, что случится, если сделаю это. Мировой потоп? Возможно. Интересно, сколько я ещё проживу, если запачкаю Поттеру рубашку и брюки, и главное — насколько целыми будут мои конечности? Проклятущее зелье так и норовит выбраться наружу раньше времени. Сжимаю зубы до скрежета, комкаю пальцами рубашку на спине этого козла. Клянусь всеми моими деньгами, ты поплатишься за все мои страдания. Спусти меня только на землю, чёртов эгоист. Руки Поттера стискивают мою поясницу до синяков, сводя на нет все попытки вырваться. Больно. Очень. Он не реагирует ни на пинки, ни на крики, а просто спокойно летит по ступенькам, не обращая на меня никакого внимания, словно я мешок с картошкой. Обидно. Злость подкатывает к горлу душным комком. В голове проскальзывает злорадная мысль об испорченной рубашке и испоганенных брюках. Стоит только открыть рот, и… — Ну всё, Господин, приехали. Можешь уже отпустить мою рубашку, — расцепляю пальцы, повинуясь приказу, и соскальзываю с плеча Поттера, больше не поддерживаемый его рукой. Мир неожиданно встаёт на место, сделав замысловатый кульбит. Перед глазами мутная пелена, а ноги подгибаются, отказываясь стоять прямо. Но иррациональное чувство полёта, эйфория и стремительно приближающийся пол резко приводят меня в чувство. Зажмуриваю глаза. Сейчас будет больно. Поясницу обхватили теплые руки, аккуратно придерживая, не давая упасть. Приоткрываю один глаз и сталкиваюсь со смешливыми искорками во взгляде напротив. Смешно ему, значит! Ну погоди, да я тебе сейчас… Упираюсь в его грудь, отталкивая от себя, и… Никакого результата. Он даже с места не сдвинулся! Стоит, сверля меня насмешливым взглядом, улыбается, как будто весь мир принадлежит ему. Притягивает ближе к себе, сокращая расстояние между нами до минимума. Его ладони опускаются чуть ниже, касаясь ремня брюк. Что он творит, чёрт возьми?! Толкаю его сильнее, пытаясь вырваться из захвата, но от его рук расходится невыносимый жар, от которого плавятся кости, делая мои движения медленными, неловкими. Сумасшедший, что же ты делаешь?! И чего я стою? Нужно оттолкнуть, нужно вырваться, наорать на него и придумать жестокое наказание. Поттер улыбается, затаскивая меня в одну из многочисленных ниш. Мимо пробегают несколько учеников, торопясь на занятие. Что же я делаю?! Они могут заметить нас! Бью Поттера в живот, знатно ушибив руку. — Ты что, из железа сделан? — шиплю и цепляюсь пальцами за рубашку, комкая белую ткань. Он смеётся, притягивая меня ещё ближе. Поднимаю голову, смотрю в глаза. Пусть не думает, что загнал меня в угол. Улыбается. Неужели он больше ничего не умеет? Придурок. Поттер тянет меня на себя, прижимая ещё ближе, ещё теснее. Скользит пальцами под рубашку. Горячо. Щеки пылают, но взгляда я не отвожу. Слишком много эмоций. Я уже успел отвыкнуть от такого изобилия чувств. Страшно. Что он сделает сейчас? Сжимаю зубы, мне нельзя даже думать о подобном. Так какого хрена? Что ты делаешь со мной, Поттер? — Таким ты мне нравишься гораздо больше, — тихий шепот в ухо заставляет покраснеть еще больше. Какая же ты тварь, Поттер. — Пошли. Тащит меня к дверям в кабинет зельеварений, улыбается и открывает дверь пинком. Она с оглушительным грохотом ударяется о стену, отскакивая от неё и несясь прямо на нас. Зажмуриваюсь, готовясь к удару, но ничего не происходит. — Мистер Поттер, вы опоздали, — голос профессора заставляет меня открыть глаза. Снейп возле котелка, мерно помешивает какое-то зелье. В классе стоит гробовая тишина, все затаили дыхание, предчувствуя бурю. Слегка поворачиваю голову и наталкиваюсь на два ненавидящих взгляда. Грейнджер и Уизли просто поразительны в своем единодушии. Искривляю губы в снисходительной улыбке. Странное чувство, возникшее в нише у двери, рассеялось, не оставив и следа. Смотрю Грейнджер в глаза не дольше семнадцати секунд, и она опускает голову, занавесившись волосами. Грязнокровка. Мерзость, еще раз подтвердившая свою слабость. — Мистер Малфой, вы можете сесть на место, — дядя прожигает меня нечитаемым взглядом и указывает на пустующую парту возле окна. Забираю у Поттера свои вещи и сажусь на своё новое место, принимая удобную позу. Сейчас будет шоу. — Что с вашей одеждой, мистер Поттер? — голос Снейпа так и сочится ядом. — Неприятные обстоятельства, профессор, заставившие меня принять бой с хранителем факультетов, — Поттер лишь улыбается в ответ. Никакой обиды и ни грамма раздражения во взгляде. — Что же столь важное заставило вас пойти на этот, без сомнения, отважный, но бесполезный поступок? Стоило ли оно того, мистер Поттер? — Без сомнений, стоило, профессор. Я надеюсь получить за свой подвиг щедрую награду. — Что же, надеюсь, у вас это получится. Двадцать очков с Гриффиндора, и вы останетесь после уроков. Полагаю, расположение швабры и тряпки вы уже запомнили, — профессор бросает мимолетный взгляд на часы и улыбнулся. — И да, мистер Поттер, у вас осталось ровно двадцать минут, чтобы сварить зелье забвения. Прошу приступать к работе! Это всех касается. По классу прокатилась волна шёпота, и ученики покорно углубиляются в свои зелья. Я решаю последовать примеру остальных и начинаю работу, стараясь не обращать внимания на Поттера, активно что-то нарезающего рядом. Причём, явно что-то не то нарезающего. Не помню, чтобы в зелье забвения нужно было добавлять волчью ягоду. Странно… Но это ведь не моё дело, верно? Гарри Поттер Аккуратно ссыпаю раздавленную волчью ягоду в заранее приготовленный мешочек. Гермионе она нужна для какого-то там чертовски сложного зелья. Ровно сто грамм. Интересно, чем, она рассчитывала, я буду отмерять этот вес? Шестым чувством, тролль его дери, что ли? Улыбаюсь своим мыслям и бросаю в котёл несколько листков зверобоя. Он тут, конечно, ни к чему, но общий эффект не испортит, да и заодно утащу несколько штук. Невербальные — это хорошо, но всё же кровопотеря была знатная, а упасть в обморок в данной обстановке — непозволительна роскошь для меня. Краем глаза слежу за тихо булькающим зельем забвения. Осталось положить порошок из корня мандрагоры, и всё готово. Хорошо бы было ещё и его прихватить, но уж больно внимательно профессор смотрит в мою сторону. Жаль. Мандрагора, да ещё и со зверобоем, — штука хорошая, особенно при большой кровопотере. И боль она снимает неплохо. Эх, не судьба мне сегодня нормально выспаться. А жаль. Чувствую на себе чей-то взгляд. Осторожно поворачиваю голову, сталкиваясь с карими глазами. Гермиона смотрит обеспокоенно. Волнуется. Наверняка чувствует себя виноватой. Будто она совершила что-то постыдное, будто предала меня! Глупо. Она никогда не была моей в этом смысле. А как можно изменить человеку, которому не принадлежишь? Ведь мы не клялись в вечной верности перед алтарём и даже ни разу не говорили о любви. Так зачем этот глупый фарс? Но Герми позволила Паркинсон внушить себе, что она мерзкая предательница, не заслуживающая и ногтя такого чудесно-хорошего меня, и теперь мучается от своей «вины», стараясь не встречаться со мной глазами. Бесит. Разве имеет Паркинсон право судить меня или её? Конечно же, нет. С каких пор Паркинсон стала блюстителем нравственности? Мерзко от таких, как она. И ведь не глупая же, по глазам вижу. Расчётливая, сильная и уверенная в себе, по крайней мере, хочет такой казаться. Но есть довольно простая истина: успешным людям наплевать, какого ты происхождения, цвета, нации и религии, ведь ты для них ничего не значишь. Букашка, которою даже раздавить жалко, настолько она убогая. Пэнси же так искренне ненавидит Герми только из зависти. Неужели все слизеринцы настолько самонадеянны, что думают, что голодные взгляды, которые они «незаметно» бросают на меня, я не вижу? Мерзко. Я не осуждаю Герми. Она не сделала ничего постыдного или грязного. Единственное, что меня выводит из себя в этой ситуации, — так это поведение Забини. За такие выкрутасы справедливым было бы дать ему в рожу, но Гермиона будет против. А что я? Я просто люблю её. И мне не нужно ничего взамен. Я благодарен Герми за то, что смогла заставить меня полюбить себя, а ведь я уже думал, что не способен на такие чувства. Лишь на ненависть, похоть и безразличие. Ну, может, ещё жалость. Но оказалось, что я сломан не так безнадёжно. Гермиона, Рон, близнецы, Джинни… Они все изменили меня, заставили вновь почувствовать себя живым, спасли от безумия. А взамен я хочу дать им защиту, хочу сделать так, чтобы никто из них не чувствовал себя так же, как я, чтобы они знали, что не одиноки. Интересно, когда же Гарри Поттер успел превратиться в заботливую курицу-наседку? Не припомню. Да и не важно уже. Малфой то и дело косится в мою сторону, думает, наверное, что незаметно. Наивный. Я не подаю виду, что замечаю эти взгляды. Он действительно думает, что если я гриффиндорец, то я глуп и слеп? Нет, всё же все слизеринцы слишком самонадеянны. Наверное, это их отличительна черта. Что-то мне подсказывает, что сегодня будет замечательный вечер. Осталось совсем немного подождать, хотя это будет довольно сложно. Вот уж не думал, что Драко Малфой настолько мило краснеет. Да кому я вру? Я вообще не представлял, что Малфои могут быть милыми. У них на роду, наверное, написано: «Мороженая селёдка по жизни и в постели». Хотя, последнее, конечно, не факт, как-то не доводилось проверить. Но это не заставит меня отказаться от приза. Может, сам трофей не будет столь фееричен, но вот охота выйдет славная. Азарт бурлит в крови, заставляя всё внутри подрагивать от нетерпения. Да уж, самоконтроль в такие моменты даётся мне особенно тяжело. Зверь жаждет свободы. И, думаю, я могу ему её предоставить.