Limpieza de sangre

Лили Эванс Тишина. Они должны были вернуться ещё два часа назад. Два часа… Внутри с каждым мигом всё больше росла тревога. Неужели что-то случилось? Я прислушалась к звукам, доносящимся из коридора. Тишина. Я же говорила им, что это глупая затея, я же предупреждала. Самоуверенные идиоты! Почему они никогда меня не слушают?! В холле Гриффиндора было пусто. Никто не засиживался здесь до столь позднего часа, ведь все нормальные люди уже давно мирно спят по кроватям, готовясь к завтрашнему дню. И только мы были вынуждены ждать двух придурков, возомнивших себя королями вселенной. Пора бы им уже наконец вырасти из этого детского сада! Хотя, Сириус, наверное, никогда из него не выберется. Что поделать, таков наш Бродяга. Что бы я ни говорила, но со временем начинаешь спокойно реагировать на все его заскоки и странности. Есть в нём что-то такое… Подкупающее. Эдакая вечная бесшабашность, неистребимый авантюризм и свобода. Да, именно это слово подходит больше всего. Свобода. От правил, от предрассудков, от чужого мнения и даже от здравого смысла. Хотя, последнее ему явно не помешает. Да где их чёрт носит? Время тянулось очень медленно, словно липкий сироп, а тревога постепенно мутировала в страх. В воздухе повис немой вопрос, возвышающийся над нами в траурном молчании: «Неужели, с ними что-то случилось?» Питер метался по холлу, нервно комкая в руках края футболки. Он то и дело садился в одно из многочисленных кресел, но тут же вскакивал, продолжая этот сумасшедший марафон. От его бесконечной беготни начинала кружиться голова, порождая тупую боль в висках. Я всё понимаю, но… — Питер, прошу, хватит мельтешить перед глазами! Сядь уже наконец-то и успокойся. — Отстань. Это прозвучало слишком устало для оскорбления, поэтому я смолчала. Всё и так понятно. Петтигрю ещё несколько минут ходил туда-сюда по холлу, но потом всё же сел рядом со мной, поджимая колени к груди. Опустил голову на скрещенные перед собой руки и застыл. Несколько мгновений стояла абсолютная тишина. Она давила. — С ними же всё в порядке? В его глазах было столько надежды, что я не решилась возражать и молча притянула его к себе, прижимая поближе. Уткнулся носом в мой поношенный свитер. Какой же он ещё ребенок. Молчали. Я гладила его по голове, разбирая густые пряди. Так нужно, так правильно. — Скажи, что с ними всё в порядке. Он прижался ко мне ещё теснее, и сквозь мешковатую ткань свитера я почувствовала солёную влагу, капавшую мне на ключицы. Снова плачешь, дурачок? В этом нет никакого смысла. — С ними всё в порядке. Это уже стало традицией, своеобразным ритуалом. Каждый раз, каждый чёртов раз, мы сидели вот так, прислушиваясь к тишине, стараясь различить в ней звуки шагов. Самое смешное — это то, что Вшивый никак не мог понять, почему я на него так злюсь. Он просто не видел, что своими безумствами причиняет боль, не замечал собачьей преданности и любви в глазах Петтигрю. Или просто не хотел. Замечать, видеть, знать. Так проще. Хотя, это слишком не похоже на него, ведь наш Бродяга никогда не ищет лёгких путей. Он не знает страха, а Джеймс… А что Джеймс? Он готов пойти за Вшивым хоть на край света. И это ещё больнее. — Ты это говоришь потому, что так думаешь, или потому, что хочешь меня успокоить? Я промолчала. Тебе ведь не нужен ответ, верно? — Сириус, я умоляю тебя, не идите сегодня никуда! — Лили, прошу, не драматизируй! Что за глупости? Бродяга даже не повернул головы на мой голос, продолжая собирать небольшую сумку. Бесит. — Вшивый, прошу, услышь меня! Неужели, это так сложно — пойти мне навстречу один раз? Хоть один чёртов раз! — С каких пор ты стала употреблять такие слова? — С кем поведёшься, от того и наберёшься, — я сложила руки на груди, внимательно глядя в его глаза. — Не меняй тему, Вшивый. Со мной такие шутки не пройдут. Это Мышонку ты можешь рассказывать всякие бредни, но не мне. — При чём тут Питер? Почему ты постоянно упрекаешь меня им? Сириус отзеркалил мою позу, внимательно смотря в глаза. Голос звучал спокойно, размеренно. Ошибка. Твои кулаки слишком сжаты, Бродяга. Я всё вижу. — Не притворяйся, мы оба прекрасно знаем, «почему». — Проясни. Я не понимаю. — Не играй со мной. Неужели ты хочешь, чтобы я сказала это вслух? — я вгляделась в его лицо, пытаясь вычислить больше эмоций. — Думаешь, я испугаюсь? Наивный. Думаешь, я не смогу сказать, что он любит тебя? Чёртова эгоиста, который знает об этих чувствах, но продолжает шляться, не пропуская ни одной юбки! Да что там юбки! Ты ни одних ног не пропускаешь! — Чего ты хочешь от меня? Я отступила назад, сжимая неожиданно вспотевшие ладони. В его глазах огонь. Они сверкали яростью и злобой. Страх. Я боялась. Он смотрел в мои глаза. Его ноздри раздувались, а изо рта выглядывали удлинившиеся клыки. — Да, ты права, я всё знаю! Но не смей говорить о таком! Ему будет лучше, если он будет думать, что я слепой идиот, — Сириус тер глаза руками, опускаясь на стоящий рядом стул. — Я не смогу дать ему то, чего он заслуживает, я просто не умею! Понимаешь? Я люблю вас! Тебя, Джеймса, Питера, — но не так, как он хочет. Как ты смеешь говорить о моей жестокости?! — Я… — Как ты можешь, Лили? Зачем ты делаешь мне больно? — Прости… От воспоминаний о сегодняшнем разговоре уши покрылись яркой краской, а в душе вспыхнуло чувство вины. Зачем я наговорила ему этих жутких вещей? Что мне сделать? Как всё исправить? Глупая курица! Чего я хотела добиться от него? Чтобы он полюбил Мышонка? Самонадеянная идиотка! Нельзя заставить кого-то полюбить. Как я могла так обидеть лучшего друга? Зачем? Мерлин, да где же они? Неужели, с ними что-то случилось? И последнее, что я сказала человеку, который считал меня сестрой, это беспочвенные обвинения? Господи, какая же я дура! — Вы что тут делаете? — знакомый голос нарушил тишину комнаты. Я недоверчиво подняла глаза, сталкиваясь с карими омутами. Сириус и Джеймс стояли в дверях, удивленно нас разглядывая. Питер подскочил с моих коленей и вмиг оказался рядом со Вшивым, сжимая его грязную рубашку, и уткнулся в неё носом. Сириус засмеялся, обхватывая Мышонка свободной от небольшого свёртка рукой. — Ну чего же ты? — он погладил Петтигрю по бесцветным волосам, ласково запуская в них пальцы. Я поднялась. Ноги деревянные. Подошла к Джеймсу и уткнулась носом в плечо, обхватывая его руками. Сжала изо всех сил. Ноги дрожали. Комок в груди наконец-то исчез, позволяя нормально вдохнуть. Джеймс прижал меня к себе, зарываясь лицом в волосы. Легче. Вот только… Подняла на Сириуса глаза, стараясь разглядеть его над плечом Поттера. Очень важно. Нужно извиниться. Он поднял голову, сталкиваясь со мной взглядом. — Прости, — одними губами, глядя глаза в глаза. Улыбнулся. — Забудь, — ответил так же. Глаза в глаза. Легче. Они дома. — Ты не представляешь, что мы узнали! — Джеймс окинул нас взглядом и, удостоверившись, что мы достаточно удивлены, начал: — Ну, значит, дело было так… Спустя три месяца — Да как ты смеешь?! Невысокий блондин зло посмотрел на шатена, возвышавшегося над ним почти на голову. В синих глазах было нескрываемое бешенство, на щеках, обычно смертельно бледных, загорелся лихорадочный румянец, а идеальная причёска превратилась в настоящий беспорядок. — А что я сделал? Темноволосый стоял, равнодушно засунув руки в карманы. Он улыбался, разглядывая небольшие трещинки на потолке. — И ты ещё имеешь наглость спрашивать?! — Извини, малыш, но наглость я не имею, — особенно выделив последнее слово, шатен окинул пышущего раздражением блондина весёлым взглядом. Тот посмотрел на темноволосого широко открытыми глазами, хватая ртом воздух, как выброшенная на берег рыба. — Сириус Блэк, ты… Ты… Ты просто… — Да, Люциус Малфой. Вы что-то хотели сказать? Шатен склонился в шутливом поклоне, сверкая насмешливыми глазами из-под густой челки. Люциус беспомощно оглянулся вокруг. Он выглядел настолько забавно, что темноволосый не смог сдержать смешка, сорвавшегося с изогнутых в лукавой усмешке губ. — Ты просто невозможен! Малфой развернулся на каблуках, пытаясь как можно быстрее покинуть вмиг ставшую тесной библиотеку. Но не успел. Сириус схватил его за запястье, дёргая на себя, и Люциус полетел точно в его руки. Темноволосый намного сильнее. Его ладони обхватили узкую талию блондина, губы почти коснулись к покрасневшего уха. — Но тебе ведь это нравится, верно, малыш? — Не… Не называй меня так! — голос Люциуса сорвался. Он уперся руками в широкую грудь, пытаясь оттолкнуть от себя пышущее жаром тело. Рядом с Бродягой Малфой казался себе каким-то карликом, ведь его руки полностью помещались в одной смуглой ладони. Это было странно. И страшно. И ещё как-то. Но понять это чувство Люциус был не в силах. Ему просто жарко. Очень жарко. — До встречи, — Сириус сделал короткую паузу, отпуская кажущиеся хрупкими в его руке запястья. Люциус моментально отскочил от него к двери. Но прежде, чем он успел захлопнуть тяжелые створки за своей спиной, до него донеслись тихие слова, заставившие покраснеть до корней волос и поспешить с удвоенной скоростью прочь: — Сладкий. Мой сладкий, но безумно холодный принц… Наши дни Пэнси Паркинсон — О чём ты думаешь? Забини разлёгся на мягких подушках, равнодушно разглядывая по-осеннему высокое небо. Спрашивает так, будто ему действительно интересно! Чёртов притворщик. — Ни о чём. Так, девичьи глупости. — Врёшь. Не вопрос, даже не утверждение, а просто констатация факта. Слишком сухо. Вот же мороженная селёдка! — Нет. И зачем я пытаюсь ему что-то доказать? — Снова врёшь. Молчим. Мерлин, как же с ним тяжело! — Ты снова рисуешь волков. Он поворачивает голову и смотрит на меня абсолютно нечитаемым взглядом. Кукла. Манекен. Без эмоций и чувств. — О чём ты? — голос не дрожит. Это уже хорошо. Главное, не… — Не притворяйся, — снова отворачивается, устремляя взгляд в равнодушное небо. — Ты рисуешь волков. Волка. Одного и того же. Молчу. Я не скажу ему ни-че-го. — Кого ты рисуешь? Он снова смотрит на меня, пытаясь поймать мой взгляд. Не дождёшься! Сжимаю зубы, отворачиваясь от него. — Что ты чувствуешь к тому, кого рисуешь? Влечение? Любовь? Или, может, всё вместе? — Чего ты хочешь от меня?! — почти кричу, стараясь спрятать слезы. Почему он так легко читает меня?! Зачем копается в моих чувствах, пытаясь вывернуть мою душу наизнанку? — Я хочу помочь. Удивление затапливает до краев. Он хочет помочь?! Не смешите меня! Что за глупости? — Чтобы жить, нужно разобраться, чего ты хочешь. Иначе ты загонишь себя в Ад и, лет эдак через двести, в глубокой старости, поймёшь, что жизнь прожита зря. Так всегда и происходит, — он поднимает руку, смотря на солнце сквозь пальцы. — Знаешь, почему люди умирают? Нет? Они умирают не из-за старости или болезней. Им просто больше незачем жить. Они становятся равнодушными и блеклыми. Им больше не нужно думать, а без мыслей люди прекращают своё существование. Лучше с самого начала исключить все эмоции, только холодный рассудок. Ведь чувства заставляют нас делать безрассудные поступки. Тот же Поттер, которым ты так восхищаешься. Он обречён. Такие обычно не доживают до двадцати пяти. Дурацкая привычка жертвовать собой. Что за вздор? Зачем? Ради кого? Глупо, не правда ли? Зачем нужны эмоции? Только пустая трата времени и сил… — Нет. — Что «нет»? Смотрит равнодушно. Без удивления. И мне становится страшно. Хочется бежать, бежать прочь из этого холла, от его общества. Только бы не чувствовать этого безразличия. Только сейчас до меня дошло. Это не Поттер сломан, не Грейнджер или Уизли. Это мы превратились в холодных пустых кукол, которым с детства внушают, что необязательно чувствовать, необязательно быть человеком. Забини сломан. Как игрушка, в которой не хватает нескольких слишком важных деталей. Страшно… — Мы сломаны? Я плачу, но сейчас мне не стыдно. Мне больно, значит, ещё жива, значит, ещё что-то осталось… — Наконец, ты поняла это, — Забини улыбается. В его глазах пустота, смешанная с глухой тоской. Ему тоже больно… Я притягиваю его к себе, не обращая внимания на вытянувшееся от удивления красивое лицо. Так нужно. Всё правильно. — Я люблю его, — сжимаю руки ещё сильней, зарываясь пальцами в короткий ёжик волос. — Я люблю его. — Не любишь. Ты любишь то, что он может тебе дать. Забини обнимает меня, прижимая к себе. Что-то меняется. В тоже время Том Реддл В большом кабинете стоит оглушающая тишина. Стол завален кучей бумаг, закрывающих обзор. Шея затекла, а от бесконечного потока цифр голова начинает глухо гудеть. Усталость накатывает, словно снежная лавина. Пусто. От пылающего камина веет жаром, но мне всё равно холодно, невыносимо холодно. Тяну руку, чтобы взять очередную папку с отчётами, но она неосторожно дергается в сторону, сталкивая остальные. Бумаги выскальзывают из оболочек, с тихим шорохом опускаясь на пол. Через миг он весь покрыт толстым слоем белых листов, обвитых мелким почерком. Опускаю безвольную ладонь на стол, рассматривая мешанину из чертовски важных бумаг. Пусто. Нет никаких эмоций. Я получил, что хотел, так почему мне снова больно? Чего мне ещё нужно? Поднимая восстание, я даже не думал о бумагах, о бесконечных отчетах, о скуке и прочих радостях власти. Мной тогда руководило лишь одно чувство — месть. Оно затапливало меня до краёв, бурлило бесконечным потоком. Я сам стал местью, её чистым воплощением. Верил в неё. В её святость. Слепой идиот! Открываю один из многочисленных ящиков стола небольшим ключом. Детская привычка прятать вещи от чужих рук. От неё не избавиться, ведь она слишком прочно засела в моём подсознании. Отпечаток детского дома никогда не исчезнет из головы. Руки сами тянутся к небольшой коробочке. Сколько раз я пытался выбросить её? Сколько раз хотел сжечь, сломать, разорвать всё содержимое? Но не могу. Открываю этот маленький сундучок, бережно касаясь пальцами деревянной крышки, покрытой изящной резьбой. Здесь лежит смысл моей жизни и то, что погубило её. Самое сокровенное, важное и сладкое воспоминание. Только моё. Картинки мелькают чёрно-белым калейдоскопом, возвращая меня назад, в самые счастливые дни моей жизни. — Ты очень красивый. Ты знаешь об этом? Высокий блондин раскинулся на зелёной траве, жмурясь на яркое осеннее солнце. Оно запуталось в его прядях, превращая их в золотой водопад. Из-за этого казалось, что этот улыбающийся парень светился изнутри. Рядом с ним, обхватив колени руками, сидел темноволосый мальчишка. Он не сводил глаз с красивого лица своего собеседника. В них горело такое по-детски наивное обожание, что в нём можно было утонуть. Запросто. — О чём ты говоришь? Бледные щеки темноволосого мальчишки окрасились в алый цвет. Он кприкусил свои пухлые губы и опустил голову, занавесившись волосами. — Я говорю, что ты безумно красивый, Томми. Блондин поднялся на локтях, внимательно вглядываясь в изящные черты. — Зачем ты шутишь о таких вещах? Светловолосый засмеялся в ответ, сверкая белозубой улыбкой. — Я никогда не шучу о таких вещах, малыш. — Прекрати меня так называть! Том резко поднял голову, откидывая назад непослушные пряди. В его глазах было едва заметное смущение, которое он пытался скрыть за резким тоном. — Почему? В синих глазах, переливаясь яркими бликами, играли смешинки. Или это лучики света плясали в них, придавая взгляду теплоты? Может, это просто наваждение, в которое Тома загнала его собственная фантазия? Он не знал. Да и не думал об этом. — Прекращай уже этот детский сад, Эйвери! Может, попробуешь быть хоть немного серьёзней? — Ни за что, — блондин откинул голову назад, рассматривая синее небо. — Пожалуй, я оставлю эту роль тебе. Ведь кто-то же должен быть в этой жизни серьёзен, или нет? — Не валяй дурака! — Я люблю тебя. Крышка сундучка открывается с тихим скрипом. Неудивительно. Уже столько лет прошло. Как ей не скрипеть? Но, вопреки всем доводам рассудка, этот звук отзывается тянущей болью где-то под ребрами, там, где уже давно ничего не бьётся. Позволь мне… Его голосом по нервам. Больно. Горько. Руки сами вытягивают со дна небольшую карточку. Колдография. Её края давно стёрлись, но изображение осталось всё таким же четким, как и пятьдесят четыре года назад. Малыш, ты слишком много думаешь. Позволь мне позаботиться о тебе. Я так и не смог её выбросить. Не хватило сил. Ведь с неё на меня смотрят льдисто-синие глаза человека, который уже треть века лежит в могиле, человека, которого невозможно никем заменить. Высокого блондина с золотыми волосами и лукавой улыбкой. Не лезь туда, пожалуйста. Давай я сделаю это за тебя, малыш. Меня зовут Лорд Волдеморт. Я Тот-кого-нельзя-называть, я страшное чудовище, сломавшее сотни жизней, в том числе и свою собственную. Я люблю тебя, Томми. Я люблю тебя, Ваше Высочество. Меня зовут Лорд Волдеморт. Я причиняю боль и наслаждаюсь этим, не испытывая ни капли раскаяния. Спи и не о чём не беспокойся, мой принц. Я буду охранять твой сон. Меня зовут Лорд Волдеморт, и я не плачу. Это просто солёная вода по щекам. Не более. Я вернусь. Обещаю, малыш. Просто дождись меня, ладно? — Эйвери, скажи, как мне забыть тебя? Я люблю тебя… — Я всё ещё люблю тебя, Эйвери.