Limpieza de sangre

Полумна Лавгут Темно. Свежий ветер ворошит опалую листву, тихо шуршащую от каждого его дуновения. От черепицы веет влажной прохладой, приятно ласкающей подушечки пальцев. От окон замка исходит мягкий приглушенный свет, приглашающий внутрь. Но я не пойду в комнаты. Не сейчас… С неба падают редкие капли. Они разбиваются о стены, путаются в моих волосах, капают на лицо. Ловлю их пальцами, растирая сладкую влагу по коже. Ноги скользят по гладким чешуйкам черепицы и поросшим мхом камням фасадов этого замка. Хорошо. Закидываю голову, разглядывая плавающие по черному небу тучи. Они закрыли звезды и луну, погрузив всё во мрак. Но это не важно. Я все равно вижу сквозь ночь. Ее темнота не страшит меня. Делаю еще один шаг, царапаясь босыми ногами о острые камни. Пусть потом останутся кровоточащие порезы, зато так удобнее. Менее опасно. Хватаюсь за выступ в стене, на миг потеряв равновесие. Жаль, что вторая рука занята небольшим мешочком. Было бы гораздо удобнее. Но ничего. Пора бы уже привыкнуть. Считаю окна. Одно, второе, третье… восьмое… Как он там говорил? Восьмое справа? Да, наверное. В любом случае, что случится, если я перепутаю? Ни-че-го. Касаюсь пальцами ставней, покрытых узорной резьбой. Змеи… Ничего удивительного. Салазар просто бредил ими. Провожу еще раз по рельефным рисункам, наслаждаясь их гладкостью и прохладой. С губ слетает заранее заготовленное невербальное заклинание, и окно приоткрывается с тихим скрипом. Вот так-то лучше! Спрыгиваю на пол, шлепая босыми ступнями о холодные камни. Темно и тихо. Все уже давно спят, видя сладкие сны. Ну, и пусть спят себе. Мне нет дела до них. Пускай отлеживают бока по кроватям в такую чудную ночь, пускай упускают столь прекрасный рассвет. Что я могу им сказать? Да и станут ли они меня слушать? Осторожно закрываю приоткрыто окно. Делаю несколько торопливых шагов по темному коридору, выискивая нужную дверь. Вот она, шестая слева. Да, все верно. Шепчу давно заученную фразу, легонько придерживая открывающуюся дверь. Тихо-тихо ступаю по камням, едва дыша. Как бы не спугнуть? Он мечется по небольшому диванчику, комкая в руках покрывало. Снова кошмар. Эта лежанка слишком мала для него: его ноги свешиваются с одного края, а голова с другого. Это могло бы быть забавно, если бы не было так грустно. Изгибается дугой. Шепчет какие-то заклинания, рвет простыни судорожно сжатыми пальцами. Его волосы прилипли ко лбу, завиваясь крупными кольцами. В комнате душно. Воздух тяжелый, еще миг — и можно резать ножом. Нужно помочь. Делаю несколько шагов, но после замираю, боясь вздохнуть, судорожно сжимаю небольшой мешочек непослушными пальцами, — гробовую тишину нарушают тихие шаги. Осторожные, робкие… Кто это? Медленно выдыхаю, отступая в тень. Неужели… Нет, не верю. Неужели… Малфой останавливается возле узкой лежанки. Замирает и, кажется, не дышит, вслушиваясь в сиплое дыхание Гарри. Ну же, сделай хоть что-то. Решись, наконец! Кусает губы и неуверенно поднимает руку, будто бы желая коснуться покрытого испариной лба Гарри. Застывает в миллиметре. Нервно сжимает пальцы, убирая руку. Закусываю губы. Ну давай же! Всего одно движение… Отворачивается. Резко, нервно. Хочет сделать шаг обратно, в душную спальню. Глупый, глупый, глупый… С сожалением смотрю ему вслед, провожая глазами светлую макушку. Глупо было ожидать от него чего-то. Трус… Выхожу из своего укрытия, тихо ступая босыми ступнями по холодному полу. Ласково глажу мокрый лоб, убирая влажные волосы. Немного порошка растереть меж пальцев, провести по лицу, втирая горький пепел в горячую кожу. — Laat de nachtmerries niet uw slaap verstoren. Slaap mijn broer*, — слова древнего заклинания легко слетают с губ. Слишком привыкла… Спи, брат, пускай твои демоны не тревожат тебя в эту ночь. Ухожу так же, аккуратно запирая за собой ставни. Ветер бьет в лицо, ерошит волосы, вздымая их, словно небольшой ураган. Тучи все еще закрывают звезды. Красиво. Северус Снейп Твои поцелуи обжигают. Ты сводишь с ума. Ты лишаешь рассудка. Горячий язык исследует изгибы моего тела. Вверх-вниз, от бедер к губам и обратно. Ты делаешь все до дрожи в коленях идеально, заставляя извиваться под собой на мокрых простынях, забывая все имена в мире, даже свое собственное. Но только не твое… Ты целуешь меня. Ты кусаешь меня. Ты играешь со мной. Мучительно-медленно, растягивая каждое движение, скользишь по влажной коже губами. Оставляешь яркие метки, кусая до крови. Причиняешь боль. Но ничего. Это ведь ты… Грубо. Твоими пальцами по тазовым косточкам. Нежно. Сухими губами по шее. Грубо. Удлинившимися клыками цепляясь за нежную кожу. Нежно. Скользишь языком в мой рот. Ты сводишь с ума, ломая последние рамки. Ну и пусть. Я приму все, что ты дашь мне. Обхватываю тебя за шею руками, притягивая к себе. Ближе, еще ближе. Чтобы между нами не было ни миллиметра, чтобы стать одним целым. Слишком влажно. От стекающей по подбородку слюны. Слишком громко. От моего дыхания в твои губы. Слишком больно. От сжимающих мои ребра пальцев. Это горько-сладкое удовольствие заполняет меня до краев. Оно ломает во мне остатки гордости, и я растворяюсь в тебе, позволяя твоим рукам делать с моим телом все, что им будет угодно. Люблю… От твоих губ жаркой волной по моему телу течет удовольствие, разрывая тонкие сеточки капилляр. Но ты не позволяешь даже вздохнуть, заставляя захлебываться жалобными стонами. Твои руки везде. Они мнут, сжимают до синяков, ласкают чуть влажную кожу. Пускай. Вцепляюсь пальцами в твои плечи, оставляя царапины на широкой спине, целую шею, прикусывая кожу. До отметин. Чтобы видели, чтобы знали: ты — мой. И ничей более. В отместку ведешь языком по тазовым косточкам, оставляя засосы и ноющие укусы. Спускаешься ниже, закидывая мои ноги на плечи. Улыбаешься, застывая на мгновение… И я просто не могу молчать, ведь ты чертишь влажную линию меж моих ягодиц и, черт бы тебя побрал, касаешься невозможно скользким языком тугого входа. Меня выгибает в твоих руках, и простыни беспомощно трещат под моим напором, а твои сухие губы творят со мной что-то невероятное. Это почти больно, но настолько хорошо, что перед глазами бегут разноцветные круги, а пальцы на ногах пожимаются от сладкой судороги, пронзившей тело. — Гарри… Это и есть то самое чувство, это и есть эйфория. Трещина. Она изгибается на потолке в причудливые линии, истончаясь лишь у изголовья моей кровати. Я рассматриваю ее уже несколько часов, выучив наизусть все изгибы и развилки. В комнате темно. Простыни измялись, а одеяло валяется на полу бесполезной кучей. На животе и между ног отвратительно влажно от собственной спермы. Это случилось снова. К горлу подкатывает тугой комок, а в глазах рябит от слез обиды. Хочется умереть. Лишь бы не чувствовать, не вспоминать, не любить… Как же омерзительно! Я как какой-то перевозбужденный мальчишка каждую ночь спускаю себе в штаны из-за снов, черт бы их побрал! И Поттера вместе с ними. Больно. Пора бы уже вынырнуть из своих глупых мечтаний! Этого никогда не произойдет наяву, никогда… Ну, что за дурацкая привычка влюбляться в недоступных? Мерлин, как же мне все это надоело! Соберись наконец, тряпка! Неужели так сложно просто несколько часов не думать о нем? Неужели нельзя хоть немного отдохнуть? Сколько можно терзаться и мучиться? — Что-что, а копаться в себе ты можешь до бесконечности, Северус. — Не лезь ко мне, Бродяга. — Ну, тогда продолжай страдать и мучатся от неразделенной любви… Возможно, эта блохастая псина была права? Он часто оказывался прав. Чертов Блэк! — Знаешь, что тебе во мне не нравится, Северус Снейп? — Я не хочу знать, но ты ведь все равно скажешь это? — Все… Трещина на потолке почему-то стала расплываться, а по щекам катятся капли. «Ну, тогда продолжай страдать и мучатся от неразделенной любви. Неразделенной любви, неразделенной любви…» От неразделенной любви, черт бы ее побрал! История повторяется. Только теперь все гораздо хуже… Джеймс Поттер — первая любовь. Гарри Поттер — последняя. Мерлин, какой же идиот! Допустить одну и ту же ошибку два раза подряд! Сумасшедший… Я любил Джеймса по-детски наивной и эгоистичной любовью. Он был моим самым первым чувством. Ярким, необъяснимым, сладким. Гарри же… Да! Пора наконец признаться себе, что я влюбился в него, как… как сопливая второкурсница, хихикающая от каждого взгляда, ловящая каждое движение своего кумира. Я ненавижу себя. За каждый взгляд брошенный на него без надобности, за учащенное сердцебиение, когда он подходит слишком близко, за сны… Мерлин, как это унизительно! Старый профессор фантазирует о горячем пятикурснике, спуская в штаны, представляя, как тот будет вдалбливать его в матрац! Но больше всего я ненавижу себя за то, что получаю от этих снов удовольствие, что каждый раз дрожу от предвкушения, с нетерпением ожидая ночи и нового сновидения. Старый извращенец…