Limpieza de sangre

Пэнси Паркинсон — Я тебе нравлюсь? — Нравишься. У Поттера красивое тело, покрытое сеткой из шрамов и родинок. Рубцы твердые и рыхлые. Они царапают губы, цепляя нежную кожу неровными краями. Но Пэнси плевать, ведь ей слишком нравится целовать их, скользить по ним языком ниже, нравится терпкий вкус кожи и пальцы на её бедрах. Для нее тело Поттера, от кончиков пальцев на ногах до тёмных завитков непослушных волос, — произведение искусства. — Кого ты рисуешь? — Что тебе нужно, Забини?! — Я спросил: «Кого ты рисуешь?». — Отвали, ясно?! Тебе не следует беспокоиться, я уже взрослая девочка и сама могу о себе позаботится. — Тогда не забывай об этом, малышка. — Никогда. У Поттера горячие и сухие губы. Его поцелуи отдают отчаянием и горькой нежностью, словно это последний раз, когда он касается женщины, словно Пэнси особенная, самая желанная и единственная. Как будто завтра не настанет, и эти несколько часов перед рассветом — все, что у него осталось. Его руки сжимаются на её талии, губы скользят вниз по коже, а бедра вжимаются в её с такой силой, что Пэнси чудится, будто расстояние между ними — лишь иллюзия, игра её воспаленного воображения. И она кричит и стонет, подставляя шею под укусы-поцелуи. Разрешая увидеть её такой. Без масок приличия и самообладания, без чопорной язвительности и щита из острых слов. «Только сегодня», — думает она. Только сегодня. Это только сегодня. У Поттера красивые глаза. Почти чёрные, от расширенных зрачков, затянутые пеленой страсти и едва прикрытые на пике блаженства. Пэнси целует его густые ресницы, притягивая за шею и путаясь пальцами в непослушных прядях. Это совершенно точно не любовь, но кто знает. Возможно, он захочет остаться. Он точно захочет. Почему? Все очень просто: Пэнси очень умная девочка. Отступление Пэнси бесспорно была очень умной девочкой, но даже она не могла знать, что случилось прошлым летом. В тот день солнце, как всегда, медленно кренилось к горизонту, окрашивая тихие улочки дикой смесью алого и жёлтого, а ветер игрался с едва тронутыми ржавчиной осени листьями, разметая их по газонам и швыряя в открытые, по случаю адской жары, окна. Вечер был тихий и, для большинства жителей этого района, непримечательный. И только ветер знал, что на втором этаже четвертого по счёту дома на Тисовой улице происходило нечто ужасное. Там, в огражденной от всего мира белыми занавесками комнате, в абсолютном молчании умерла надежда. Но это, к сожалению, абсолютно другая история. Огонёк сигареты тускло поблескивал в темноте, освещая высокий лоб и острые скулы. Зелёные глаза равнодушно скользили от предмета к предмету в скудно обставленной комнате, нарочно игнорируя смятые простыни и пухловатые пальцы, нежно скользящие по груди и твердому животу вниз. — Гарри. Молчание. Сильные пальцы, сжимающие сигарету, не дрогнули, взгляд не сменил своего направления, чувственный изгиб губ остался безмолвным. — Останься. Тебе нет нужды уходить. Голос слегка дрогнул. Пухлые пальцы неловко соскользнули с напрягшихся мышц, вмиг становясь влажными от волнения. — Я, — голос сорвался на шепот, — не смогу без тебя. Вместе мы… — Я не люблю тебя. Резко и до боли. Тишина оглушила. Равнодушный взгляд зелёных глаз скользнул по ключицам, узким бедрам и почти плоскому животу, возвращаясь к искусанным губам и поднимаясь выше. — Я не люблю тебя, — глаза в глаза, выкручивая нервы своим безразличием, будто упиваясь чужой тоской, Гарри уверенно отвел чужие руки от своего тела. — Нет никаких нас, не было и не будет. Понимаешь? Ничего не говори и не проси меня. Завтра я уеду и больше никогда сюда не вернусь. Поттер, обхватив чужое лицо ладонями, приподнял его за узкий подбородок. Улыбнулся. Поцеловал приоткрытые влажные губы, проталкивая язык глубже. После оторвался на короткое мгновение и, затянувшись, выдохнул дым открытый рот, заставляя кашлять и глотать горечь, впуская её в лёгкие. — Ты закроешь за мной дверь и скажешь матери, что я уебал в закат на все четыре стороны. Так будет правильно. — Зачем ты так? Тёмные глаза смотрели с тоской и болью. Пухлые пальцы нежно коснулись сильных предплечий, осторожно убирая чужие руки от лица, и ласково заправили за ухо непослушных прядки. — Ты ещё спрашиваешь? Мне нет места ни в твоем доме, ни в твоей жизни. Из этого, — Поттер замолчал, рассматривая алые мазки света на простынях, — балагана ничего не получится. Быть со мной опасно. Особенно в свете последних событий. — Ты говоришь так, будто идёшь на войну. — Я не знаю. Возможно. — Ты несешь хуйню, Поттер. Слова повисли в воздухе, оставшись без ответа. Сильное смуглое тело с тихим шорохом соскользнуло с измятых простыней. — Гарри. Губами по твердым мышцам спины и четким гребням позвонков. — Гарри. Опустившись на колени и целуя пресс чуть выше широкого кожаного ремня. — Гарри. Путаясь пальцами в густой шевелюре и царапая чужую спину от дикой смеси боли и удовольствия. — Гарри. Едва открывая искусанные губы. — Гарри. На грани слышимости, сквозь шум крови и стук сердца в ушах. — Прощай. — Люблю тебя. Возвращайся. Если вы спросите о том вечере у очевидцев, то любой из жителей любого дома на Тисовой улице, не моргнув глазом, равнодушно пожмет плечами и ответит, лениво растягивая слова: «Ничего необычного, сэр. Ничего необычного». Вам, конечно же, расскажут о том, что ветер гнал прочь сухие листья, швыряя их в открытые по случаю ужасной жары окна. Вскользь упомянут о политике, возможно уделив чуть больше времени проклятой Индии, а после пустятся в рассуждения о машине времени или прокисшем молоке у местных молочников, на ваш, разумеется, выбор. Вам в деталях расскажут о правилах этикета и, может быть, если вы покажетесь достаточно благонадёжным, даже пригласят на чашечку чая или чего покрепче. Но, поверьте, никто из них не обмолвится и словом о дикой смеси алого и жёлтого на смятых простынях и черноволосом парне странного вида, который вышел из дома номер четыре с твердым намерением больше никогда туда не вернутся.