Limpieza de sangre

Отступление На покрытой хрустящей от холода травой вершине, словно огромный великан из страшных сказок, стоит замок из серого камня. Окутанный миражами туманов и липкой занавесью дождя, он скорбно направил чёрные окна-глазницы вдаль, изогнувшись от страшного холода внутри и снаружи. Его каменное сердце застыло, затаилось в ожидании лучших времен, предпочитая не вспоминать, не чувствовать, не тревожить поросшие мхом раны. Стражи у его врат замерли в нишах, равнодушно провожая каменными глазами каждого, осмелившегося потревожить его покой, а статуи утратили былой блеск и лоск, светя облупившимися боками и не равномерно засохшей краской. Даже вечно неунывающие призраки притихли, отгородившись от людей рамами портретов и тяжёлыми портьерами. Между обитателями Замка появилось доселе неведомое напряжение. Оно сочится, словно кровь, из каждой щербинки на серых стенах, полу и даже потолке, проникает под кожу, налипает горьким налётом в легких и оседает в ушах, звеня оглушающей тишиной в аудиториях и коридорах по вечерам. Каждый, наблюдая из своего закоулка, пытается предугадать следующий шаг другого и лихорадочно готовится отражать нападение или, возможно, даже самому штурмовать оборону. Горькая тишина повисла в воздухе, изредка прерываясь взрывами смеха и веселья. Замок любил такие моменты. Ему нравились шалости и нравилось в них участвовать, Ему нравилось в холодных комнатах Гриффиндора. Нравилось… До недавнего времени Но жуткая тишина настигла Его сердце и там, став лишь гуще и горше на вкус. Только Замку уже не было страшно — он уже знал, что Его Душа наконец в безопасности. Наступающая зима не вызывала отторжения, ведь что такое три месяца ожидания для вечного стажа? Лишь бы было что беречь и кого охранять, остальное — пыль на ступенях его бесконечных лестниц. Что-что, а секреты Хогвартс хранить умеет. Возможно, в этот раз все получится. Гарри Поттер — А он на тебя похож, Джеймс! Незнакомый мужчина с лукавыми глазами осторожно притронулся к моему носу, ласково улыбаясь. Я фыркнул и, схватив палец, засунул его себе в рот, неприятно проехавшись по нему единственным зубом. — Куда кусаться? — рассмеялся странный человек, скорчив забавную рожицу, но руку не убрал. — Ты можешь звать меня Сириусом, маленький звереныш. Дядюшка Сириус. Звучит, не правда ли? Что скажете, ребята? Он театрально оглянулся на остальных, радостно улыбаясь, снова рассмеялся и, подхватив меня на руки, легко подкинул в воздух. Чувство полёта захватило дух, и я, пискнув от восторга, вцепился пальцами в густые волосы, оттягивая их, а после попробовал жёсткие, пахнущие молоком и лесом пряди на вкус. — Я скажу, что если ты хоть раз уронишь моего ребёнка, Вшивый, я откушу тебе голову и запихаю сам знаешь куда, — грозно щёлкнула зубами рыжеволосая девушка и, сдвинув брови, стукнула странного человека по лбу влажной, от кашеобразного варева из небольшого котелка на плите, ложкой. — Всё вам не так, не-очень-юная леди. Блохастые просто так не сдаются! — выкрикнул на ходу очень хитрый человек, ловко увернувшись от ложки моей разгневанной матери. — Отходим! Звереныш, прикрой меня! — смеялся он, отгородившись мной как щитом. — А они милые, как думаешь? — спросил, поправив очки, высокий молодой мужчина, сидящий за большим столом, у второго. — Да. Милые, — почему-то грустно ответил коротышка, бросив мимолетный взгляд на смеющихся друзей. — Милые. Вдох. Эти сны повторяются каждую ночь, выворачивая наутро все внутренности наружу. Оставив после себя лишь горький привкус потерянной жизни во рту, они заставляют думать, вспоминать, прокручивать в голове несложившиеся сценарии снова и снова, словно сумасшедший, задавая всё тот же вопрос: «А что, если бы?». А ничего. Выдох. Ни-че-го. Никакого «бы», никаких «а если». Только рвущие и без того больную душу воспоминания и этот блядский потолок, расплывающийся в невнятное белое пятно перед глазами. Поздно. Они погибли, точка. Запятых больше не предусмотрено, лимит исчерпан, освободите, наконец, место и пройдите, пожалуйста, нахуй к выходу. Вдох-выдох, вдох-выдох. Был бы ли я хорошим сыном, крестником, братом? Стал бы гордостью для своих родителей? Был бы для них опорой? Как бы меня ласково называла мама? Ворчал бы ли я на неё за то, что она делает это перед посторонними? Как бы все было? Вопросов великое множество. Ещё бы! Ведь я каждый день с завидным упорством пополняю картотеку, методично прокручивая их в голове перед сном. Какие пироги любил мой отец? Какие книги читала мама? Какой любимый у неё был цвет, песня, стих? О чем они мечтали? Куда хотели бы съездить? Что предпочитали на обед, завтрак, ужин? Каждый миг своего существования я силюсь найти ответ хоть на один из них. Но все же есть один, самый главный. Он вертится в моей голове часами, готовый сорваться с языка в любой момент. Вопрос, который хочется задать, глядя в блеклые, полные предсмертного ужаса глаза, сделав ответ на него последним откровением мрази, вонзившей нож в спину моей семье. Один-единственный. За что ты убил их? Дыхание Паркинсон все также размерено и безмятежно. Её голова лежит на моём плече, слегка щекоча кожу пушистыми волосами, брови забавно нахмурены. Она даже мила, когда спит. Без маски напыщенности и самолюбования, её лицо выглядит наивным, почти детским. Нежная, непокрытая слоем штукатурки, которую девчонки по ошибке зовут макияжем, кожа будто светится изнутри, красиво контрастируя с чёрными волосами и припухшими от поцелуев губами. Как такие красивые девушки могут быть настолько жестоки? Что заставляет этих богатых глупышек так искренне и страстно ненавидеть других, более нежных и хрупких? Неужели зависть настолько безгранична, что может затмить взгляд даже самым умным из них? Пэнси полна безоговорочных достоинств и потому желанна. Она красива, умна, хороша в постели. С ней не возникнет вопросов о свадьбе и любви, ведь вся её жизнь расписана по часам, и любой залетный кавалер — лишь мимолетный эпизод в её безграничном списке легких побед. Пэнси Паркинсон — мечта любого от четырнадцати и до семидесяти с рабочим членом. И, возможно, если бы не Герми, я остался бы с ней, но зачем? Галочка напротив моего имени уже поставлена. Так к чему церемониться? Осторожно выскальзываю из кровати, придерживая голову Пэнси, и подкладываю под неё подушку, которую она тут же обхватывает двумя руками покрепче. Губы изгибаются в улыбке сами. А ведь и правда, до чего же нелепо. Тряхнув головой, отгоняю глупые мысли и укрываю теплым одеялом трогательно оголившееся плечо. Снова хмурится. Забавная. Жаль, что я никогда не был фанатом счета чужих вдохов и выдохов по утрам. Как и, в принципе, всего, что требует моего присутствия в чужой постели дольше необходимого. С трудом натягиваю штаны и медленно разгибаюсь, до скрежета сжав зубы. Спину то и дело простреливает волнами боли. Пересилив себя, делаю неловкий шаг, и раны мигом отзываются тянущей болью, жужжащей назойливой мухой на кромке сознания. Мерлин бы подрал профессора Снейпа и его проклятые подземелья вместе с ним! Желательно шваброй. Зверь внутри недовольно дергает ушами и сыто облизывается. Чёртов Профессор-Я-Самая-Язвительная-Задница-В-Мире-Снейп. Чёртов Драко Малфой. Чёртов дом номер четыре на блядской Тисовой улице. Люблю. — Ненавижу. Шестнадцать часов назад Дойлли Бедная, бедная старушка Дойлли. Хозяин быть не в духе и злиться-злиться на глупышку Дойлли. Но она не обидеться. Дойлли все-все понимать. Хозяин очень расстроиться из-за красивого мальчишки с зелеными глазами. Дойлли тоже грустить и сильно переживать. Мальчишку жалеть, очень жалеть. Он есть хороший. Она сидеть в своем углу весь день и весь вечер, тихо сидеть — не мешать. У Дойлли очень хороший угол. Тут быть и кровать, и полки, и даже книги. Книги Дойлли. Хозяин быть всегда так добр к ней! Но сейчас он грустить. Профессор сильно переживать о Гарри Поттере. Всегда переживать и всегда грустить. Глупый профессор. Дойлли знать: когда ты кого-то любить — ты ему говорить. Если ты молчать, то он не знать и не замечать, а твое сердце болеть, болеть, болеть. Хрясь. Очень громко большой дверь ударить в стену. Дойлли сильно испугаться. Профессор тоже. Он подскочить и опрокинуть чернила на работы учеников. Ай-яй-яй, что теперь быть? Вдруг так громко, а потом так тихо. — Добрый вечер, профессор. Простите, что напугал. Мальчишка стоять в дверях и улыбаться. Дойлли не улыбаться. Плохой, очень плохой шутка. — Не стоит извиняться, мистер Поттер, если не сожалеете о содеянном. Лицемерство нынче не в моде, — тихо говорить профессор. Холодно смотреть и очень злиться. Что сейчас быть? — Почему же, профессор? Мне казалось, уж Вы то знаете в нем толк. Мальчишка смеяться Хозяину в лицо. Глупый, нельзя делать! Дойлли жалеть, жалеть, жалеть. — Молодой человек, — сэр Снейп делать паузу, выделять каждое слово. — Вы забываетесь. Десять очков с Гриффиндора за Вашу самонадеянность. Гарри Поттер все равно улыбаться. Только грустно. Дойлли ждать. Она не знать, как помочь. Глупышка Дойлли! — Вот видите… — Достаточно, мистер Поттер. Вы уже подвели свой факультет, — профессор гадко улыбнуться. — Поэтому мой вам совет: помолчите и приступайте к работе! Вы меня услышали, мистер Поттер? — Да. — Да, сэр. — Да, сэр. — Ваши манеры отвратительны, — говорить профессор Снейп жестко. Он кривить губы в ухмылке и зло шипеть дальше. — Думаю, мне стоит напомнить через директора Минерве о ее обязанностях. Мальчишка дернуться. Его зеленые глаза пылать. Он ненавидеть. — Прошу простить меня, сэр. Это лишь моя вина, — Гарри Поттер сжать зубы и слегка наклонить голову. Его глаза все еще пылать, но он смотреть в пол. Прятать. Дойлли бояться и жалеть. — Хорошо. Приступайте! — Конечно, сэр. Дойлли плакать. Глупый профессор грустить. Отступление Сон накрыл Замок на Горе своей огромной мягкой лапой, умиротворенно шурша пламенем каминов Слизерена и одиноких свечей Гриффиндора. Он, казалось, пробрался всюду, неслышно проникнув в каждый угол: спал старый грифон, спали и домовые эльфы по своим углам. Даже вездесущий Филч устало прислонил голову к холодному камню, устроив уснувшую Мисис Норисс на коленях. Но первое впечатление обманчиво. Будь осторожен, мой внимательный читатель, ведь, заглянув немного глубже, Вы увидите едва заметные блики на полу в мрачных подземельях и услышите шорох шагов мучаемого бессонницей и мыслями о зеленоглазом мальчишке человека. Но, присмотревшись, я верю, Вы заметите легко скользящую тень, заблудившуюся в запутанных коридорах Слизерена. О, мой дорогой читатель, нам ли с вами не знать, как Хогвардс любит шалости! На покрытой хрустящей от холода травой вершине, словно огромный великан из страшных сказок, стоит замок из серого камня.