Limpieza de sangre

Гарри Поттер Вдох. Осторожно пропускаю в от чего-то зудящие легкие воздух. Боль. Неожиданная и нежданная, она сковывает все тело в сухом спазме, пульсирует в раскалывающейся голове и растекается жгучим пламенем по венам, капиллярам и артериям, заполняя их собой до краев. Сжимаю зубы и, осторожно, на пробу, ведя онемевшим плечом, выдыхаю обжигающий носоглотку воздух. Жар и зуд усиливаются. Плохо. Впрочем не настолько, чтобы беспокоиться. Бывало и похуже. — Малыш, ты где? Бьет по измученному сознанию отчаянным откликом. Совсем не по-волчьи пищит, трется о душу и почти мурлычет, вылизывая внутренности, словно огромный кот. — Что случилось? — Умереть мог. Если бы не этот… — Кто? — Сам разбирайся. Шипит неразборчиво, ворчит и молниеносно ныряет вглубь. Не достанешь, не докричишься. Ну и ладно. Не больно то и хотелось. По спине течет влага. Снова глотаю в легкие немного воздуха. Запах странный, словно сдобренный специями и чем-то до боли знакомым, сухим или даже, я бы сказал, немного пряным. Так порою пахнет у нас, когда Герми подолгу засиживается с каким-нибудь зельем и, до поздней ночи помешивая густое варево огромной деревянной ложкой, шуршит страницами старых гримуаров. Люблю такие вечера. Обожаю вдыхать горькую смесь сладкого дыма из восковых свеч и сухих трав, с легкой нотой присущей любой осени сырости. К слову, о запахах — крови не слышно, будто бы и не она растекается по коже, оставляя на ней влажные разводы. Странно, что же… Вдыхаю еще раз, пробуя знакомый запах на вкус. Он не вызывает беспокойства, но, тем не менее, странное чувство не покидает меня. Прислушиваюсь, не открывая глаз, — ищу знакомые звуки. Я не у нас, это точно. Слишком тепло и сухо. Не слышно воя плакучей ивы за окном и храпа Невила из-за соседней стенки. Не у Малфоя. В его покоях — иначе эти несколько шикарно обставленных комнат не назовешь — пахнет цукатами, мореным дубом и лекарствами, что он, как наверняка Драко считает, незаметно опрокидывает в себя, слишком забавно, на мой взгляд, почти карикатурно морщась. Не туда… Ловлю зудящие мысли за хвост. Паркинсон? Нет, все же не то. Слишком четко помню, как уходил от нее. Да и простыни у нее на кровати совсем другие. Пафосный шелк, отчаянно липнущий к влажному от пота телу, с мелкой вышивкой из золотой нити и бархатными вставками. Неудобно, но слишком маняще и красиво. Как, впрочем, и его владелица. Больше одного раза подобное не увидишь, да и поражают воображение эти прелести лишь издалека. Ведь, подойдя ближе, невольно и так же внезапно замечаешь, что золотые нити ранят голую кожу острыми краями при каждом неверном движении, шелк скользит, путаясь в ногах, а бархат щекочет босые ступни. Хотя, не мне судить. Ведь, вполне возможно, что лишь я, с детства привычный к бедности и колким матрасам, слишком ценю минимализм в удобном сочетании обычного хлопка и льна. Мысли прерывает тихий звон. Мышцы рвутся вверх сами. Толком не осознав происходящее, пытаюсь встать, но спина тут же отзывается волнами тупой боли, а глаза застилает мутная пелена. С чего бы? Закрыты же… — Не стоило этого делать. Этот голос я узнаю из тысячи. Снова рвусь вверх, до теска сжимая хлопок в кулаках, но крепкие руки осторожно удерживают на месте, ласково поглаживая неповрежденные участки кожи. — Я же сказал лежать, что тут непонятного, кусок идиота? — шипит мужчина, все еще легко давя на плечи. Молчу и, покорно расслабляясь под чужими ладонями, замираю. Превозмогая острые уколы от проникающего на роговицу света, медленно открываю один глаз и молча впиваюсь в склонившееся надо мной лицо неверящим взглядом. Может, показалось? Как же меня угораздило?! — Не нужно на меня так смотреть, Гарри, — ехидной улыбается Снейп, машинально поправляя выбившуюся из тугого пучка непослушную прядь. Смотрю на его руки. Он явно хочет сказать что-то еще, но, заметив мой взгляд, резко от меня отворачивается. Только на короткий миг мне показалось, что его бледные щеки окрасились красным. Что за глупости? Привидится же… — Что, — едва разделяю спекшиеся губы, — произошло? Слова выходят хрипло и больно для пересохшего горла. Только сейчас замечаю, что язык почти прилип к небу, а голосовые связки ощущаются примерно так, словно какой-то добродетель хорошенько прошелся по ним наждачкой. Снейп вздрагивает и оборачивается. — У тебя случился приступ, — медленно, словно с неохотой, говорит он, осторожно всматриваясь в моё лицо. — Ничего подобного раньше не видел. У тебя… — Лестно, — сиплю я, прерывая его на полуслове. — Можно воды? — Волчица-Мать, какой же ты идиот. Снейп, видимо, полностью разделяет мнение Зверя, но молчит и, слегка приподняв бровь, услужливо направляется выполнять мою просьбу. — Как у тебя это получилось? — Заткнись, зараза. Хуже уже не будет. Медленно двигаюсь к краю кровати. До двери приблизительно двадцать шагов. Если постараться, то…  — Не вздумай, — бросает Снейп, даже не обернувшись. И пускай чертов профессор зельеварений стоит ко мне спиной, я готов поклясться, что на его тонких губах сейчас змеится улыбка. — Тебе нужен постельный режим и обильное питье, — он поворачивается и, направляясь ко мне, тихо добавляет: — хотя бы до рассвета. Пока я перевариваю последнюю фразу, Снейп подходит к кровати и, поставив граненный стакан с чем-то остро пахнущим на небольшой столик, разворачивается с явным намерением помочь мне встать. Не дожидаясь шага на встречу, легко перехожу в вертикальное положение. Вернее, почти легко. Спину скручивает болевой спазм, но я лишь крепче сжимаю зубы и, растянув губы в благодарной улыбке, притягивая руку к подозрительно зеленой жидкости. Однако завершить движение я не успеваю. Мощное невербальное заклятие рвануло ко мне, опутывая тело крепкими веревками. Вдох. Сжимаю зубы, не позволяя рванувшейся было из клетки ребер силе завладеть сознанием. Выдох. Покорно позволяю верёвкам обвить тут же против воли напрягшееся тело. — Терпи, терпи… — Мы больше не щенята, пусти! Истошно воет, сучит лапами, стуча лобастой башкой куда-то в район солнечного сплетения. Зажимаю его внутри, крепко зафиксировав на кромке сознания, и, стоически игнорируя рычание и скулеж, старательно отыгрываю удивление. Так будет лучше. — Заткнись и дай мне разобраться, глупое, ты, животное! — Нет! Не хочу! Снова будет больно. Ты не сможешь… не справишься… пусти. — Клянусь, что нет. Доверься… Не мешай. Пожалуйста… Злится, мотает головой и, непривычно яростно и надсадно рыкнув, вырывает из самой глубины уставшего сознания все еще ранящие, но все равно трепетно лелеемое на протяжении долгих десяти лет воспоминание. И вот, казалось бы, сколько воды утекло с тех пор, сколько произошло изменений и в мире и во мне, но достаточно всего лишь закрыть глаза, как я снова оказываюсь там, вдыхая горький запах пыли и в который раз переживая один из самых страшных и одновременно прекрасных моментов моей жизни. Десять лет назад В чулане было темно и страшно. Из-под двери доносился счастливый визг Дадли и мягкий голос Петуньи, что-то терпеливо ему втолковывающей о манерах за столом. Дядя Вернон молчал, но я слышал, как шуршала газета в его руках и как потрескивал стул от его мелких движений. В тот день меня снова заперли под лестницей, традиционно лишив ужина. В третий раз за неделю. Они знали, как я боялся темноты, а потому всегда, всегда выключали свет в том чертовом закутке под лестницей, приговаривая, что от страхов нужно избавляться, а вымышленных монстров под кроватью можно легко победить. Но из раза в раз они стабильно не учитывали лишь одного — мои были настоящими. Снова и снова, оставаясь с ними наедине в темной комнате, я молил себя лишь об одном: не смей шевелиться. Еще совсем ребенком я понял, что уродливые тени, населявшие дом Дурслей, не обладают памятью. Эти сгустки злобы и ненависти каждый раз возрождались из тьмы без единого воспоминания о прошлой ночи. Кроме того, тени не имели материального воплощения, а потому не могли ни видеть, ни слышать, ни чуять чужой запах. Сложив в голове два и два, я сделал вывод о том, что мерзкие твари ориентируются в пространстве лишь благодаря мелким вибрациям, словно змеи ища источник резких колебаний, чтобы после сожрать его без остатка. В знании этих двух фактов и крылось моё маленькое преимущество. Я придумал четыре очень простых правила. Первое: каждый раз, оставаясь с уродливыми существами наедине, необходимо замирать на месте. Второе: я обязан сокращать количество вдохов и выдохов до минимума. Третье: я должен вдыхать и выдыхать воздух лишь маленькими порциями. И последнее, четвертое: никогда, никогда не нарушать первые три правила. Соблюдение этой простой с виду стратегии гарантировало, как мне тогда казалось, полную безопасность. Но в тот день все почему-то произошло немного иначе. Не знаю, что именно тогда я сделал не так. Быть может перепутал очередность вдохов и выдохов или неосторожно шевельнул пальцем, но меня заметили. Бежать или прятаться в замкнутом пространстве маленькой комнатки было некуда. Да и, как мне тогда показалось, незачем. На короткий миг от прикосновения того существа к незащищенной тканью коже я почувствовал столь сильную боль, что все предшествующие и последующие наказания дядюшки Вернона показались бы детским лепетом по сравнению с ней. Именно тогда среди моего беззвучно крика и ужасной агонии из части моего раздвоившегося на равные части сердца родился Зверь. Он дополнил меня, стал абсолютно равноправной моей половиной, разделив со мной боль и радость. Волк был мной. А я был волком. Мы были единым целым. Выныриваю из воспоминаний словно из ледяной воды, жадно хватая онемевшими губами воздух. Легкие жжет от недостатка кислорода и чужой обиды, пробирающей до костей. Размолвки даются нам обоим нелегко. А ведь в самом начале нашего пути они и вовсе казались невозможными. Как можно спорить со своей душой? С течением лет, оказалось, что в подлунном мире возможно все и даже большее. Ссоры случались. Нечасто, но все же каждая из них запоминалась надолго, еще несколько месяцев тревожа тело фантомными болями. — Не сейчас, малыш. У нас небольшая проблема… Поднимаю глаза на Снейпа, ловя его ускользающий взгляд. — Нужно разобраться. — Я подожду. Но не слишком долго. — Даже не смею мечтать… 17 января 1946 года Годрикова Впадина Как того требовали обычаи, на кладбище было тихо. Еще с прошлого вечера, блеклый туман застелил округу, милосердно скрыв в своем нутре обглоданные временем кресты и покрытые мхом надгробия. Застыв в его белом молоке, мемориалы давно канувших в лету людей в который раз за вечность превратились в мрачных свидетелей чужого горя и, покорно согнувшись под тяготой собственной участи, со скорбной отстраненностью наблюдали за тянущейся по хитрым лабиринтам их владений траурной процессией. С застланного пеленой туч неба медленно падали огромные хлопья серого снега, чтобы, завершив свой единственный полет, присоединиться к миллионам своих собратьев, устилая промерзлую землю плотным покрывалом. Казалось, весь мир застыл в том бесконечно долгом моменте траура, что объединил небольшую группу скрывающихся за плотной тканью чёрных мантий людей. От черной земли из свежевырытой могилы шел пар. Смешавшись с туманом, он окутал изогнувшиеся над скромным надгробьем фигуры. Но ничего в нашем измерении не вечно. Уставшие люди, отдав последнюю дань, постепенно разошлись, спеша прочь с опостылевшего места. Заметив, что кладбище опустело, старик Джонс, его смотритель, с тихим кряхтением поднялся на ноги. Стрелки древних, как и он сам, часов указывали, что день давно и прочно перевалил за половину и, даже более того, стремился к своему логическому завершению. Немного поразмыслив, Джонс решил, что ему следовало бы закрыть кладбищенские ворота пораньше. — Какой дурак потащит свои кости в такое время на кладбище? — пробурчал он, скребя желтыми ногтями небритый подбородок. — И впрямь, — продолжил он ни к кому явно не обращаясь, — коль такой идиот и найдется, мне то что? Рассудив по сему, старикан сгреб со стола связку ржавых ключей и направился было одеваться. Внезапно, влекомый неким странным, немного схожем с легким дуновением чужого дыхания в незащищенный затылок чувством, он бросил мимолетный взгляд в окно — теперь, опираясь на прогнивший подоконник, он четко видел, что просторы его владений вовсе не пусты. «Вот же старый дурак», — хмыкнул про себя Джонс, рассматривая замершую вдалеке фигуру. Ключи звонко опустились на свое прежнее место, а старик вернулся к чтению принесенной вчера сыном почтальона газеты. Всякое существо, по его скромному мнению, имело бесспорное право всего на две вещи в этом жестоком мире. «И какие же они?»— спрашивали у него, затаив дыхание в нетерпеливом ожидании, молодые девицы и юноши в те редкие дни, когда он выбирался на короткие ярмарки, дабы наполнить прохудившиеся запасы и, между делом, побаловать местную малышню историями о былых приключениях. «Надежда и скорбь», — всегда отвечал Джонс и, проталкивая дешёвый табак в горлышко трубки, посмеивался в густую бороду над пылкими возражениями, что рождались в юных и оттого бесконечно пытливых умах. За триста с лишним лет многое можно понять. А потому старик давно научился двум, опять-таки по его скромному мнению, жизненно необходимым умениям: не спорить по мелочам и отдавать дань чужой скорби. И если в первом могли быть некие исключения, то за неприкосновенность второго Джонс готов был отдать если не жизнь, то нечто столь же ценное. Впрочем, кладбищенский сторож, несмотря на довольно незаурядную биографию, даже не претендовал на роль одного из главных героев нашей истории. Им стал двадцатилетний юноша. Он сидел у самой кромки черного нутра свежей могилы, отрешенно уставившись на ровные ряды букв и цифр. Надпись на надгробии гласила:

Элиозар Эйвери (1925-1946) Сыну, брату и другу Ora pro nobis*