Limpieza de sangre

Северус Снейп — Неужели вы собираетесь поить меня из рук, профессор? — мальчишка растягивает губы в улыбке и в нарочито неверящем жесте приподнимает ровные брови. Это ведь всего лишь шутка, верно? Жаль только, что глупому сердцу плевать. Оно в который раз послушно пропускает удар и тут же, словно очнувшись, отчаянно рвется из ребер прочь, пробивая слои мышц и кожи. Лишь бы быть ближе. Хоть немного. Вверх. Мимо легких и трахеи, чтобы остановиться где-то в сжатом сухим спазмом горле, царапая небо кровотачащими краями. Вниз. По уже устоявшемуся маршруту, отчаянно проталкивая кровь по сухим капиллярам. Зудящие в голове мысли не делают легче. Они мечутся в раскаленной голове, то и дело сталкиваясь между собой, и, кажется, вот-вот разорвут череп на миллионы мелких кусочков. Соберись, тряпка! Ну да, как же… Растеряно замираю на месте, отчаянно пытаясь сгенерировать в растекшемся мятной лужицей мозгу хоть немного стоящий ответ. Не получается. Упрямое сердце рвет грудную клетку изнутри, и мне, горящему в этом жутком бреду, на непозволительно короткий миг кажется, что Поттер слышит его отчаянный стук. — Не подумайте, что я против, — Гарри улыбается еще шире и, плавно перенеся вес на колени, слегка, словно дразня, приоткрывает алые губы. Это занавес… Против воли щелкаю пальцами, ослабляя невидимые путы. Они легко соскальзывают вниз, ложась у моих ног белесым покрывалом. — Вы порою слишком самонадеяны, мистер Поттер, — сжимаю в губы тонкую линию, отчаянно моля всех богов о том, чтобы не покраснеть. — Выпейте, — киваю на полный до краев стакан, через силу проталкивая тугой ком глубже в саднящее горло. Ловит мой взгляд. На дне его изумрудных глаз мне чудятся мелкие огоньки разочарования. Прикрываю веки и медленно вдыхаю глубже успокаивающий аромат трав. Что за глупости? Его интерес, его предвкушение… все это лишь иллюзия, что рождается в глубине моего воспаленного сознания. Всего лишь жуткая в своей сладкой жестокости игра моего измученного бессонницей воображения. Так не бывает. Очнись, Северус… Снова пропускаю в легкие немного воздуха. Странный запах… Что за?! Твои же мощи, старый тупица! Молниеносно разворачиваюсь на сто восемьдесят градусов и, совершенно забыв о недоуменно уставившемся на меня Поттере, почти бегом преодолеваю расстояние от кровати до своей импровизированной лаборатории, где оставленное без присмотра зелье Снов без Сновидений мерно выплескивается на отполированную до блеска поверхность, вздымая в воздух огромные пузыри удручающе бирюзовой жидкости. Достигнув желанной цели, едва ли не стону от поглотившего меня отчаянья: зелье, увы и ах, уже минут как пять было безвозвратно испорчено. На дне котелка образовалась тонкая корка из толченного макового корня, удручая взор своим насыщенным цветом и тревожа нюх характерным сладковатым ароматом. И, где, спрашивается, были мои мозги? «А я тебе могу сказать, где, — ехидно всхрюкивает внутренний голос, — но, боюсь, что ответ тебе не слишком понравится. Интересно?» Нет, ни капельки. Осматриваю стол в поисках моего любимого инструмента — небольшого приспособления из мореного дуба, визуально напоминающего что-то вроде больших щипцов. Много лет назад, когда зельеварение стало не только не дающей сойти с ума отдушиной, но и единственным средством к существованию, Лили подарила мне его. На мой двадцать первый День Рожденья — последний раз, когда я мог и хотел праздновать. Через неделю мы поссорились. И я бы соврал, сказав, что не помню причины. Скорее, я бы отдал все и даже большее, чтобы хоть на один сладостный миг просто забыть. Не помнить, не сожалеть, не скучать. В тот день в распахнутые по случаю жуткой жары окна лился не по-осеннему желтый свет. Солнце, ласкаясь, разбрасывало игривые лучики, щедро даря околевшим людям остатки летнего тепла. Но в моем доме было холодно. — То, о чем ты просишь, безумие. Прошу тебя, умоляю, очнись, Лили! Не знаю, что наплел тебе этот идиот, Поттер, но неужели ты вовсе ослепла от своей любви к нему? Взгляни же, он ведет тебя к гибели! — Нет, я не ослепла и мыслю ясно как никогда. Я верю в него, Сев. В нас… Я не могу иначе, тебе придется принять это. Или не мешать. — Мерлин, родная! Ты хоть понимаешь, о чем просишь? Как я могу спокойно смотреть на то, как человек, дороже которого мне нет никого на свете, хочет принести себя в жертву призрачному идеалу?! — Что ты… — Именно это я и имею в виду! Никогда ничего не было просто. Всегда были и будут… разногласия. Но я не хочу, чтобы этот прекрасный мир, что придумал Джеймс, был построен на твоих костях! — Северус, да как же ты не можешь понять?! Неужели ты настолько слеп и глух, что не замечаешь его безумия?! Волдеморт — убийца! Он, черт его задери, всего лишь больной ублюдок! Что ты скажешь, если завтра он придет за моим сыном? Что тогда? Я смотрел на нее в немом замешательстве, не отрываясь и, казалось, совершенно не узнавая ту рыжеволосую женщину, что в один роковой миг предстала предо мной. Ее подбородок дрожал, огромные глаза с затопившими зеленую радужку зрачками были широко распахнуты, а по их узким уголкам собиралась соленная влага, постепенно образуя одинокие капли. Они срывались с чёрных ресниц и падали вниз, стекая по раскрасневшейся коже. И Лили, совершенно забыв о косметике, неловко стирала их манжетом белой блузы, размазывая по лицу слои подводки и алой помады. Мерлин, моя девочка плакала, словно ребенок, обняв себя тонкими руками! Смотреть на подобное было выше моих сил. И тогда, совершенно себя не контролируя, я сделал неосознанный шаг вперед, неловко протянув руку к ее плечу. Не знаю, что именно тогда хотел сделать. Возможно, я просто отчаянно желал прекратить этот кошмар, ощущая каждую соленую каплю на чужой коже глубоким гнойным порезом на своей собственной. Но она не позволила мне даже этого. Лили, моя малышка, отшатнулась от меня, словно от прокаженного, отчаянно мотая головой из стороны в сторону. Ее руки взметнулись вверх в защитном жесте, заставляя меня остановиться на половине шага. Лили подняла на меня полные слез глаза и, едва приоткрыв сухие губы, прошептала: — Что, если завтра его ручные твари придут за мной, Северус? Мир застыл, осыпаясь вокруг нас сотнями мелких осколков, и я замер вместе с ним, болезненно ощущая, что все. Мой ответ более не имел значения: любые оправдания, уговоры, просьбы будут потрачены впустую. Ведь я уже потерял ее. Молча замер, наблюдая, как уходит прочь дорогой человек, чтобы никогда не вернуться. — Лили… — голос звучал хрипло. Слова застряли в пересохшем горле, царапая носоглотку горячим воздухом. — Я…  — Не нужно, Сев, — она слегка повернула голову, но в глаза не взглянула. — Я прошу только об одном, — ее голос дрогнул, и в отблеске солнца на короткий миг блеснула одинокая капля. Лили порывисто стерла ее тыльной стороной ладони и уже тише продолжила: — Обещай… пообещай мне, что когда нас всех убьют, ты не бросишь моего сына. — Лили… — Прощай, Сев. Тело против воли рванулось вперед, но пальцы схватили лишь горячий воздух. Лили растворилась в солнечных лучах, как позже оказалось, навсегда покинув мой дом. Но тогда, я еще не знал, что меня ждет в будущем, наивно полагая, что мне еще представится шанс высказать свое слово. Но что-то все равно было не так. Душа выла, разрывая грудную клетку, отчаянно выворачивая внутренности в порыве самокопания. Помню, как я, мучаемый странно тревожным чувством, в тот же вечер бросился к их, с Джеймсом, дому. Словно сквозь тонкую пелену лет вижу открытую дверь и бездыханное тело Поттера на грязных ступенях деревянной лестницы. Каждый раз закрывая глаза перед сном, снова и снова, словно наяву, вижу на обратной стороне век отпечатанный образ его искаженного смертью лица с кровавыми дорожками на смуглой коже, стеклянные глаза, бестолково уставившиеся в пустоту, и сжатую в околевших пальцах палочку. Как в белесом тумане скользят предо мной испещренные бороздами стены и снесенная с петель дверь крошечной детской спальни. Лежащая на полу Лили, ее разметанные рыжие волосы и детский плач… Его плач. — Что-то случилось, профессор? — раздается почти над ухом, обдавая теплом загривок и слегка развивая мелкие выбившиеся из тугого пучка волоски. От позорного вскрика меня спасает лишь многолетняя выдержка. Сердце гулко ударяет по барабанным перепонкам, бешено гоня алую жидкость по кровеносной системе, мышцы непроизвольно напрягаются, готовясь к рывку, но я лишь сильнее сжимаю зубы, медленно пропуская воздух в сжавшиеся легкие. От крепкого тела за спиной, словно от огромной печки, веет жаром, а терпкий аромат зверобоя тревожит и без того возбужденное воображение. Поразительно, но осознавать свое к нему влечение со временем не становится легче, а сдерживать подростковые порывы глупого тела все сложнее, я бы даже сказал, что почти невозможно.  — Профессор? Медленно поварачиваюсь и… Черт возьми, этот мальчишка знает хоть что-то о личном пространстве?! Если раньше я думал, что он стоит близко, то теперь я понимаю что он стоит очень-слишком-чересчур, но все равно недостаточно, будь он неладен, близко. Я бы позволил ему еще несколько миллиметров… Да, что уж там, Мерлин меня дери, я бы позволил ему намного больше, чем кто-либо из моих бывших любовников мог бы себе представить, возможно, даже больше, чем мог бы позволить Джеймсу… Наверняка, намного больше. — Профессор? Поттер ждет ответ. И, пусть меня простит Лили, ведь я делаю глупость. Просто огромнейшую, непозволительную, ужасную, глупейшую из всех в мире возможных, глупость. Я поднимаю глаза и в тот же миг безвозвратно тону в огромных зеленых омутах. Захлебываюсь воздухом, но покорно иду ко дну, совершенно не сопротивляясь притяжению самой сильной на Земле магии. Порой мне кажется, что лучшее, что я могу сделать, — это поддаться. Лишь один раз, всего одному в мире человеку. Это же не настолько сложно, не правда ли? — Профессор, что с вами? — его голос отдает тревогой и непониманием. — Вы что-нибудь слышали о личном пространстве, мистер Поттер? — язвительно, Мерлин, пусть это будет действительно так, выплевываю ему скроенную наспех фразу прямо в лицо. — Или в вашем лексиконе нет столь сложного слова? Поттер усмехается. Уголки восхитительно пухлых губ медленно скользят вверх, и я невольно залипаю на их плавной траектории. В зеленых глазах бесчинствуют черти, но, вместо страха или волнения, сознание выдает лишь предвкушение. Отчаянное. Почти болезненное. А вдруг… Что? Неужели ты, старый дурак, думаешь, что этот мальчишка может чувствовать к тебе что-то подобное? Неужели ты все еще глупо веришь в то, что и тебе хоть один раз в этой чертовой жизни что-то да обломится? Глупо. К горлу подступает слизкая горечь. Снова ловлю его взгляд и, не отдавая себе отчет, делаю шаг назад. Но отступать некуда: холодный мрамор столешницы тут же больно врезается в поясницу, а резные ручки многочисленных ящиков в дрожащие ноги. — Личное пространство? — готов поклясться, голос этого маленького наглеца звучит слишком насмешливо. — Вы, — он улыбается еще шире и, о-Мерлин-твою-мать, делает плавный шаг, сокращая расстояние между нами до жалких миллиметров, — уверены, что это именно то, чего вы сейчас хотите? Поттер слегка наклоняется вперед и, не отрывая от меня глаз, улыбается. Его лицо настолько близко, что я могу различить янтарные крапинки в глазах, могу чувствовать легкое дуновение от взмахов его ресниц, могу ощутить его жар, его мерное дыхание. — Как ты смеешь, — шепчу онемевшими губами, безбожно глотая слоги и путая чертовы гласные, — отойди. Прошу, умоляю, просто отойди. Отойди-отойди-отойди… — Зачем? — Гарри слегка приподнимает брови и одним плавным движением ставит ладони на стол позади меня, фиксируя тела в удобном лишь одному из нас положении. — Вам же нравится. — Нет, — шиплю сквозь зубы. — Не нравится, убирайся! — Солгите мне еще раз, — шепчет Поттер, — и я вас поцелую.  — Отойди.