Limpieza de sangre

Тёмный Лорд. Министерство Магии За окном мелькают первые лучи рассвета. Красные отблески окрашивают стол, огибая бумаги, аккуратно разложенные по равным стопкам. Конец. Том Марволо Реддл откидывается на спинку дорого кожанного кресла, вытянув перед собой немного дрожащие руки. Какие годы… Не удержавшись, мужчина мрачно хмыкает. Он так глупо попался в сети собственной мечты — ухватил, но не то и невовремя. Как жаль. Створка окна слабо покачнулась. Прорвавшись сквозь стеклянную преграду, по коже ужаса всего магического мира скользит легкий ветерок. Холод обжег пальцы, вызывав мелкую судорогу. Рука соскальзывает по зеленому кашемиру к белеющему клочку бумаги среди чёрных колдографий. Лист с ровными рядами печатного текста слегка согнулся в уголке. Гарри Поттер. Этот мальчик уже который год занимал почетное место в голове Тёмного Лорда, порой тревожа его по ночам. Как сейчас. Том никогда не любил признавать свои ошибки. Слишком гордый, говорил он в юности. Сейчас он знал, что это была самонадеяность. И маленький Поттер — живое доказательство его беспросветной глупости, невнимательности и, что самое страшное, слабости. «Он же ребенок», — сказала тогда Беллатрикс, неподвижно стоя в дверном проеме. Тот дом. Реддл ненавидел его до сих пор. Его разум помутился, не иначе. Все эти образы, они преследуют Тёмного Лорда слишком много лет, чтобы не надоесть. Слишком мало, чтобы привыкнуть. Вечности не хватит, чтобы забыть. В тот день, Том потерял свое лицо. Не сказать, что он по нему сильно скучал. Все это глупости. «Во всем виновата усталость», — сказал себе Тёмный Лорд. Во всем виноват ты. Реддл резким движением огладил скулу, гоня непрошенные мысли прочь. Он подцепляет ногтями первый попавшийся снимок, вглядываясь в немного мутное изображение. На нем Гарри десять лет. Мальчишка еще ничего не знает о магическом мире. Загнанный, запуганный, потерянный. Чужой в собственном доме. Поттер читает книгу, сидя на гладких листах крыши дома на Тисовой улице. Было бы лучше, останься он там. Был бы подальше… Поттеру здесь не место. Совершенно точно… И не страшно же. Словно завороженный, мужчина берет в ладони следующую колдографию. Это Хогвартс. Определённо. Ведь их уже трое: рыжий, девчонка и Поттер — болтают о чем-то над книгой. Том готов поклясться: издание явно из запретного отдела. Мужчина ненавидел себя за то, что умилился, или почти умилился. За годы чувства заметно притупляются. Министр магии опускает глаза на стол, и его тело леденеет. Каждый нерв словно покрывается тонким слоем колкой изморози. Следующая колдография старше, ее края немного обуглились и истрепались. Лица видно плохо, но мужчина слишком хорошо с ней знаком. Он пытался выбросить ее по меньшей мере тысячу раз. Возможно больше. Но не смог. Воздух в тот же миг становится тяжёлым, словно горячие камни вдоль грудной клетки. Том осторожно протягивает ладонь, скользя по глянцевой поверхности кончиками пальцев. С той стороны на него, сквозь время, смотрят пятеро мужчин, радостно похлопывая друг друга по плечам. Авроры, отряд спецназначения — только сложные и деликатный дела. Лучшие из лучших. Почти. Двое молодых людей особенно счастливы — их первая успешная миссия. Они были так хороши. Старшие товарищи снисходительно посмеиваются над их искрящимися радостью лицами, но то и дело довольно переглядываются. Лучшая команда. Тонкая влажная дорожка обжигает щеку хуже раскаленного железа. Капля срывается прежде, чем Реддл успевает неловко ее смахнуть, и она расплывается на лице стоящего на колдографии ровно посередине. Том стирает след подушечкой большого пальца. Справа налево. Тобиас. Джим. Эйвери. Джеймс Поттер. Фрэнк Лонгботтом. Неделю спустя троих из пяти нестало. Неделю спустя мир для Тома Марволо Реддла улетел в Тартарары.

***

Гарри Поттер Первое, что захотелось сделать, — расхохотаться в голос. Рассказал бы кому, да не поверят. Чисто зарисовка для анекдота: ночь, тишина, я в шкафу у профессора Снейпа, перебираю его полосатые носки; вусмерть пьяного Малфоя штормит по лаборатории, словно чьи-то панталоны во время урагана, а перепуганный Сней… Северус бегает за ним в тщетной попытке уберечь свои ценные реактивы. — Не поздно ли ты спохватился его по имени называть, а, хозяин? —  подаёт голос Зверь, впервые за несколько часов вынырнув из глубин подсознания. — Хотя теперь у тебя точно есть право. Его-то у тебя никто не отнимет. Обиделся? Ответом служит лишь многозначительнте молчание. Ну тишина, так тишина. И то благо. В то время, как я вел диалог с внутренним голосом, ситуация приобрела неожиданный поворот: что-то со звоном разлетелось, Северус взвизгнул. Натурально так, словно маленький поросенок. Это сравнение настолько заняло мои мысли, что последующей речи профессора я так и не услышал. Возможно, и к лучшему — моя психика еще мне дорога. — Тем более, не известно, что он с тобой после сегодняшних выкрутасов сделает, — ехидно бурчит это вредное животное, поворачиваясь с боку на бок где-то на уровне селезенки. Неприятно. Отчего же неизвестно?.. — Сева-а-а. Я соскучился. Не понял. Директор, не особо церемонясь, отодвигает замершего Северуса с дороги и плавно шествует к стелажам с книгами. Оказавшись у цели, мужчина поднимает руку и, тихо четерхаясь, тянет на себя красную книжицу. Ее обложка гласит: «Правила проведения экскурсионных мероприятий и поездок…» — дальше не разобрать мне не удалось, поскольку блондин открывает печатное издание и, радостно улыбнувшись, выуживает оттуда небольшую стеклянную бутылочку огневиски. Не понял. — Давай выпьем, — продолжает этот сюрреалестический спектакль старший Малфой, ребячески кивая головой на полную на три четверти бутылку. — Сил моих больше нет. — Тебе уже достаточно, — говорит Северус и уже было тянет руку к посудине, как директор совершает невероятное: отпрыгивает прочь и тихо лепечет: — Ничего не достаточно. — Люци… Часть слов Снейпа для меня потеряна. Мозг категорически протестуеет против потока информации, что на него пытаются вывалить после всего произошедшего. Я устал. Кровопотеря, бессонная ночь, беготня от Малфоя по отвесным крышам… — Горячий секс, — с лёгким хмыком в конце, донеслось из глубин подсознания, на что я едва не застонал вголос. А ведь уже были все шансы, что он оставил меня в покое… — с чистокровной, — практически радостно продолжил голос, забивая еще один маленький гвоздик в крышку моего воображаемого гроба, — с Пэнси Паркинсон, на случай, если ты забыл. Не забыл. Но мы этого хотели. Оба. — Меня-то ты особо не спрашивал… Как по-детски. Я смотрю на препирающихся мужчин, и какое-то смутное чувство охватывает мое уставшее сознание. Что-то не так: странное выражение лица профессора, его нервные взгляды в сторону моего укрытия и назойливые попытки заткнуть Малфою рот уж больно нарочиты. — Сев, я сошёл с ума-а-а, — нараспев тянет директор, неуклюже падая в огромное кресло. Его волосы растрепались во время драки за бутыль и сейчас спадают неровномерными прядями на вытянутое лицо. — Я был с ней, — мужчина неопределенно взмахивает рукой, нервно дернув ею на окончании жеста, — мы, — он с видимым усилием сглатывает и тут же, словно собравшись с мыслями, нервно продолжает, прикрыв нижнюю часть лица дрожащей ладонью: — я был в ней, но ОН был там. Ты… ты понимаешь? Судя по всему, профессор зельеварения очень хорошо все понимает. На лице Ужаса-Всея-Хогвартса застывает совершенно фантастическое выражение: усталость, неверие и обреченность смешиваются в нем в дикий коктейль, преображая вечно хмурого мужчину до неузнаваемости. Он словно в миг сбросил минимум лет семь — очаровательный и потерянный в своёй беспомощности. — Люциус, не нужно… — без особой надежды начинает Снейп, но его нагло перебивают. — Погоди! — Малфой поднимает свободную руку ладонью вверх в извиняющемся жесте. — Ты ведь знаешь… Я обратился в слух. Снейп еще больше занервничал. Моя голова пухла изнутри, грозя взорватся в любой момент. Мир словно попал в плохо размешанную сладкую патоку и завис, вне времени и пространства. — Я был в ней, но представлял, как он меня… — шепчет на выдохе Малфой-старший, едва приоткрывая узкие губы. Он поднимает голову и утыкается в сторону моего укрытия абсолютно пустыми глазами. Очевидно, он не видит меня, но что-то внутри все же обрывается, заставляя хватануть спертого воздуха в пересохшую носоглотку, словно щука, закусившая удела. В тот самый миг его губы зашевелились, и я не услышал, но почувствовал. Слова, сорвавшиеся мимолётно, едва различимые за моим собственным громким дыханием. Слова, что я не желал бы услышать ни сегодня, ни когда-либо еще. Слова, пробежавшие могильным холодом вдоль позвоночника и свернувшиеся в горле тугим комком, начисто закрывшим путь к воздуху. — Сириус, хороший мой. Мерлин… Что же я наделал. Он ведь любил меня! Слышится хлопок. Воспаленный мозг отчаянно обрабатывает полученную информацию и, похоже, совершенно не справляется с нагрузкой. Виски простреливает болью и я едва не стону от накатившей вмиг позорной слабости: колени подгибаются, лишая обмякшее тело опоры, и я скатываются вниз по дубовой стенке, утягивая за собой какие-то вещи. Ткань накрывает меня с головой, отрезая от внешнего мира, а шум крови в ушах перекрывает все возможные звуки, оставляя лишь тонкий запах мяты и зверобоя. Боль везде. Она скручивает меня в болезненно-сухой судороге, и я поддаюсь ей, покорно проваливаясь в мутное беспамятсво. Я отдал бы все, чтобы не знать. Я отдал бы душу, чтобы ничего не чувствовать. Темнота становится почти спасением, но в угасающем сознании все ещё с невероятной скоростью несется всего одна мысль: Что, чёрт возьми, тут происходит? Потом становится тихо. И тепло.