Другая жизнь

– Стейн, бармаглотина ты неприрезанная! – встретил меня басовитый рык, разнесшийся на весь двор Крепости. Надо же, Комендант лично вышел меня встретить. – Неужели тебя не повесили? На слова, как всегда, не стоило обращать особого внимания. На округлом бородатом лице Коменданта было написано огромное облегчение, все же он не желал мне смерти. Я спешился и ухмыльнулся своему командиру. – Белая Королева не способна на приказы о казни. Поэтому мне, поджав губки, сказали носу не казать из Задалекой и отпустили с миром, – я достал письмо Королевы и протянул ему, – вот ответ на ваше послание. Комендант тут же, не откладывая дела в долгий ящик, взломал печать и погрузился в чтение. Прочитав, он снова свернул письмо трубочкой и задумался, постукивая им по руке. – Ирацибету приказано выследить, по возможности – арестовать, – произнес он, глядя мимо меня. – Ты знаешь, что сейчас Пустоши особенно опасны, но Королева не хочет рисковать, давая своей сестре шанс снова взять на службу самых страшных созданий Подземной Страны. «По возможности арестовать», «Пустоши опасны» – как я и думал, Королева Мирана и Комендант предпочтут видеть Ирацибету мертвой, хоть и не отдают об этом прямых приказов. А то, что он говорит мне это все… – Вы хотите отправить за ней мой десяток, – сказал я, не спрашивая. – Не совсем, – Комендант снова посмотрел прямо на меня, взгляд его был предельно серьезным. – Я хочу чтобы ты возглавил эту вылазку. Но десятку набери себе другую. Бери самых опытных. Пока можешь быть свободен, вечером я объявлю всем о предстоящем рейде и что ты будешь отдельно отбирать для него людей. – Как скажете, – откликнулся я и повел Коня в конюшню. Расседлывая и обихаживая старого соратника после долгой скачки, я раздумывал о сложившейся ситуации. Королева не могла ничего не написать обо мне и, не смотря на высказанное вслух официальное позволение служить в Крепости, кто знает, какие намеки относительно моей судьбы содержало ее письмо. То, что Комендант отправляет за Ирацибетой меня – его ли это решение? Набрать десятку опытных солдат, но поставить над ними не самого опытного десятника, ведь и года еще не прошло как я служу здесь. Не намек ли это на то, что я тоже могу не вернуться из этой вылазки? Хотя что толку гадать. Письма Мираны я все равно не увижу, а отвертеться от возложенной на меня миссии – не смогу. Остается только сделать все, на что способен, и выжить всем назло. Предстоит охота на мою бывшую повелительницу. Что ж, поохотимся. Месяц назад. Если во время очередного визита Терранта в Задалекую мне удавалось отпроситься на ночь из крепости, то мы спали так же как в том домике в лесу – на полу, на расстеленных одеялах. Мадам Верестина, хозяйка корчмы, это прекрасно знала и всегда оставляла в этой комнате пару запасных одеял. Она воистину золотая женщина. Так и в этот раз, слегка придя в себя, мы расстелили одеяла на полу и повалились на эту импровизированную постель. Рыжик почти мгновенно уснул, прижавшись ко мне, у него сегодня был очень длинный день. Я лежал, любуясь на контраст рыжих волос и белоснежной кожи и прислушиваясь к его тихому дыханию. Почему время не останавливается в такие моменты? Я бы очень многое отдал за возможность видеть эту картину не раз на пару недель, а хотя бы раз в пару дней. В голове опять всплыл разговор с мадам Верестиной девять (или уже десять?) дней назад. Тогда, проводив Терри, я зашел в таверну просто от нечего делать. У меня было еще полдня выходного, в казарму надо было явиться к отбою, а назавтра мы отправлялись в пустоши. Конечно, можно было вернуться в крепость раньше, проверить снаряжение, занятие там всегда найдется, но мне хотелось немного посидеть в одиночестве и привести мысли в порядок. Я сидел у стойки, медленно потягивая пиво, когда мадам остановилась напротив меня, опершись локтями на стойку со своей стороны и улыбнулась мне. – Что хмуришься, десятник Задалекой Крепости Стейн? – спросила она, шутливо поименовав меня не так давно полученным званием. Иногда Верестина вела себя так, словно я один из ее детей: самый старший и самостоятельный, но и самый вредный. Не могу сказать, что мне это было неприятно. – А чего мне радоваться? Вы же знаете, я не из улыбчивых. – Знаю. Но видишь ли, у меня создалось впечатление, что ты предпочитаешь лелеять в сердце негативные эмоции, своими руками раскрашивая жизнь в темные тона. – В моей жизни было много ярко-красного и это не было хорошо. Так что все не так однозначно насчет тонов, мэм. А тот, кто приносит в мою жизнь светлые оттенки только что опять уехал, поэтому я снова могу побыть мрачным типом. – Вот именно, ты предпочитаешь основываться на мысли, что он уехал, а не на том, что он только что был тут. На мысли, что его тут нет, а не на том, что он обязательно еще приедет. Скажи мне честно, Илосович, что ты чувствуешь сейчас? Я сдержал порыв огрызнуться и, подумав, решил ответить ей честно. – Не знаю. Его присутствие всегда похоже на взрыв хлопушки с конфетти – оглушает и мельтешит перед глазами яркими эмоциями. И мне трудно выхватить из этого вихря четкие и понятные чувства. Я не знаю, что я чувствую, мадам Верестина, не знаю, как назвать этот внутренний раздай. – Давай разберемся, – тихо и серьезно предложила она. – Опиши подробно, что ты ощущаешь. Верестина была единственным, кроме Терранта и Бранда, разумным существом в этом мире, которому я мог бы довериться. Я ценил ее доверие и не хотел потерять его. К тому же, как я уже убеждался, она была умной женщиной и всегда могла дать дельный совет. Я отхлебнул пива и ответил, глядя в кружку. – Горечь разлуки и радость встреч. Мысль о том, что он едет в такую даль только чтоб повидаться со мной наполняет мое сердце счастьем и нежностью, но не надоест ли ему это? Он известный и уважаемый человек, ему не составит труда найти себе хорошую пару, а я… я изгнанник, человек вне закона… я не удивлюсь… – язык стал немного запинаться, но не от пива, а от внутренней дрожи. – Я желаю ему счастья, но одновременно эти мысли разъедают душу болью… А если он останется со мной, то рано или поздно в королевстве узнают куда и к кому он ездит. У него могут быть проблемы если узнают, что он помогал мне, меня приговорили к общению только с… – я передергиваюсь, не желая даже думать о ней не то что произносить. – Что я могу ответить на ваш вопрос, если я чувствую это все одновременно? И вмиг забываю все это когда он приезжает и эгоистично позволяю себе еще пару дней счастья, которого, наверно, на самом-то деле не заслуживаю. Я поднял взгляд. Мадам мягко улыбалась, глядя на меня. – Одним словом ты любишь, Илосович, – сказала она. – По тебе было это видно с самого начала и ты сейчас только подтвердил мое мнение. – Это в вашем понимании любовь? – спросил я. Получилось почему-то горько. – Это не «в моем понимании», глупый, это и есть любовь. Самое большое горе человечества и, одновременно, самая большая радость. Сила и слабость в одном флаконе. – Не думал, что такое вообще бывает, – признался я. – А вы… нет, простите, это бестактный вопрос. – Я – да, – улыбнулась она. – Все в порядке, не извиняйся. Я любила своего мужа. Да что там «любила», я и сейчас не могу забыть его, хотя уже сколько времени прошло. В тот день для меня солнце погасло, если бы не дети, наверно, ушла бы в пустоши и бросилась бармаглоту в пасть. Я нашла для чего жить дальше, но сердце мое занято до конца моих дней. Знаешь, я верю, что душа человека не умирает, а попадает после смерти в какой-то другой мир. Мысль о том, что я больше никогда не увижу своего Гаюса была бы слишком невыносимой для меня. Странно, но от ее рассказа мне стало как-то легче. Словно испарился давящий на мозги вопрос, не осознанный еще, но маячивший на границе сознания. – Мадам… – А может хватит? – перебила она меня. – Давай уже на ты. – Почту за честь, – ухмыльнулся я. Она присела в шутливом реверансе. – Ты бываешь такой чопорный, Илиас. Не возражаешь если я буду называть тебя так? – Сказывается жизнь при дворе, – машинально ответил я на первую реплику, ошеломленный вопросом. – Откуда ты… – Слышала как он называет тебя. Если это только между вами я пойму и не буду настаивать. – Называйте, если не на людях, – ответил я после минутного колебания. – Это честь для меня,- преувеличено серьезно кивнула она и мы оба рассмеялись. Тут ее позвали и она ушла обслуживать других посетителей таверны. Когда я уходил Верестина успела перехватить меня в дверях. – Илосович, постой, – она подошла ко мне, балансируя нагруженным подносом, и тихо сказала, – скажи ему. Когда он приедет в следующий раз, просто скажи. Уверена, ты не пожалеешь. Сказала и ушла относить заказ. А я отправился в Крепость. Сейчас, лежа рядом с Терри, я действительно желал сказать ему. Выдохнуть эти три слова в его губы и посмотреть, в какие цвета окрасится его лицо. Именно сейчас, после того как о нас узнали его друзья, после его слов «я тебя не оставлю», сказанных твердым уверенным тоном. Я прижал его к себе еще крепче и не заметил как и сам уснул. Когда я проснулся, за окном было темно – обманутый ранним отбоем организм явно разбудил меня посреди ночи. Да и не только меня: рядом сидел, прислонившись спиной к стене, Террант и при свете единственной свечки чинил свою рубашку. Некоторое время я молча наблюдал за ним и, если бы не неуловимо изменившие цвет тени под его глазами, никогда не сказал бы, что он заметил мое пробуждение. Пришив последнюю пуговицу, Терри аккуратно сложил рубашку и положил ее на кровать к остальной нашей одежде. Он даже прибраться успел, аккуратист. Правда, я тоже был приучен к порядку и не имел привычки разбрасывать вещи по дому. Пожалуй, если бы мы жили вместе, то у нас был бы самый аккуратный и прибранный дом во всей Подземной Стране. – Чему ты улыбаешься? – спросил рыжик, ложась возле меня. – Да так, своим мыслям, – ответил я и потянулся поцеловать его. Не видеть его неделями выше моих сил и потому когда он приезжает я не могу отпустить его ни на минуту. Мне все время хочется касаться его, чувствовать, что он – здесь, рядом со мной. Мы целуемся, пальцы гладят волосы, ласкают кожу... Нежная и одновременно пронзительная интимность соприкосновения прильнувших друг к другу обнаженных тел. Вскоре Терри начинает прижиматься ко мне настойчивей, его дыхание тяжелеет, да и мое тело реагирует на близость, заставляя крепко сжать его в объятьях, вжимая в одеяло. Что-то в ситуации кажется мне неправильным, я отрываюсь от него на столько, сколько нужно чтоб иметь возможность заглянуть в глаза и понимаю, что не так. Он слегка зажат, а бирюзовые тени под глазами немного оттенены розовым. Откуда вдруг смущение? – Терр, – мурлыкаю я ему на ухо, – что такое? Что тебя смущает? – Кот с головы не идет, – признается он. – Вдруг правда подглядывает? Я медленно и демонстративно приподнимаюсь над ним, опираясь на вытянутую руку, словно пытаясь не закрывать обзор тому, кто хочет посмотреть на обнаженного Терранта. – Пусть смотрит, – заявляю я, глядя как розовый отсвет теней становится ярче. Он хочет что-то сказать, но я прикасаюсь пальцами к ярким губам и он молчит. Провожу пальцами по его приоткрытым губам, чувствуя подушечками его дыхание, скольжу рукой ниже, проводя по шее. – Здесь есть на что посмотреть, – продолжил я мысль, приласкав его шею, размеченную следами моих несдержанных ласк, и опуская руку на грудь. – Ты очень красивый. Пальцы принимаются играть с его сосками. Терри выдыхает и закрывает глаза предплечьем согнутой правой руки. Нет, так не пойдет… Я отрываю его руку от лица, ловлю также левую и немного меняю позу, прижав одной рукой его руки и возвращая вторую на его тело. Мне надо видеть его глаза. Розовый цвет ярко горит по краям ничуть не посветлевших бирюзовых пятен. Вид смущенного и одновременно возбужденного Терранта определенно стоит того, чтоб над ним поиздеваться с помощью гипотетического подглядывающего. Не отпуская его рук я склоняюсь над его грудью, сменяя свои пальцы на его сосках на губы и язык. Он что-то невнятно бормочет и дергает руками, но я их не отпускаю. Моя рука скользит вниз и рыжий тихо стонет, когда мои пальцы смыкаются на его члене. Я ласкаю его намеренно неторопливо, а потом плавно опускаюсь поцелуями вдоль его тела. Освобожденные руки Терри вцепились пальцами мне в волосы в тот же момент когда мой язык скользнул по головке его члена. Мучительно медленные ласки, призванные окончательно свести его с ума, делают свое дело – он стонет, ругается хриплым прерывистым шепотом, пытается задать темп самостоятельно, но я крепко прижимаю его бедра к одеялу, совсем останавливаясь при таких попытках. Вдруг он резко дергает меня за волосы вверх, отрывая от себя. Я поднимаю голову и встречаюсь взглядом с его глазами – абсолютно безумными хризолитами на ярко-голубом фоне. – Возьми меня наконец, садисщенец бесчеловечный, – почти угрожающее шипение сквозь зубы. Я только рад такому приказу. Подтягиваюсь вверх, накрывая его своим телом, и целую жадно, глубоко, страстно, уже не сдерживая себя. Одновременно проникаю в него пальцами, убеждаясь, что он еще достаточно растянут с прошлого раза. Быстро смазываю себя и его и вхожу. Замираю на мгновение, Терри тут же недовольно шипит и задирает ноги мне на талию, пытаясь прижаться еще теснее и впустить еще глубже в себя. Начинаю двигаться и мир плывет перед глазами – он больше не существует, есть только судорожное дыхание Терри, мои толчки внутри него, соленый вкус его кожи на моем языке. После устроенной мной прелюдии его не хватает надолго и он изливается, судорожно сжимая меня, а я успеваю поймать его крик поцелуем. Быстро двигаюсь в расслабленном теле, а Терри ласкает пальцами мою спину. – Илиас, – нежно выдыхает он мое имя и меня тоже накрывает волна удовольствия.