The Broken Soldier

Бесконечная серость последних недель сменяется белыми пятнами, их так много, что режет глаза. Белый лежит на людях халатами, белый светит лампами на потолке и одной, самой яркой, на столе. Она совсем рядом, жужжит, греет и слепит. Мысли мягкие, как теплый пластилин. Человек напротив, чьего лица почти не видно из-за лампы, задает вопросы, ворошит прошлое, рассказывает. Лепит из мыслей что-то новое, и Стив соглашается. Кажется, это лучше, чем полная пустота. В чужих руках память и мысли вновь приобретают форму, прекрасную и отталкивающую одновременно. Раздробленный мир по кусочкам построен заново, только одна деталь никуда не подходит, ускользает от внимания, так что не поймаешь и не поставишь на место. Стив спрашивает, почему так, и получает простой и самый правдивый ответ: «Хайль Гидра. Повторяй, и все соберется воедино». Хайль Гидра. Серые, похожие друг на друга дни, запертые в четырех стенах, идут медленно, затягивают, сливаются в одну массу. Стив тренируется и прокручивает в голове разговор с человеком со светом лампы вместо лица. Кажется, каждый день охрана отступает на полшага назад. Хайль Гидра. Два слова намертво приклеиваются к языку. Два слова выгравированы на внутренней стороне черепа. Два слова – и больше нет сомнений. Воспоминания ровными штабелями разложены по полочкам, раздробленная картина прошлого собрана, стыки между кусками замазаны темной краской. Стив чувствует, что стал сильнее. Хайль Гидра. Этой силы хватает, чтобы смотреть на запертого в тесной комнате человека, смотреть и не чувствовать, как внутри все разрывается на куски. – Помнишь его? – Сержант Джеймс Бьюкенен Барнс. Он был… моим другом. Толстое мутное стекло между ними непрозрачное изнутри камеры, оно не пропускает звуков, иначе бы Джеймс обернулся. Стив смотрит на его спину, металлическую руку, взлохмаченные волосы, пытается поймать хоть одну эмоцию, но в голове только сухие факты. Когда-то были друзьями. Стив не может понять, так ли это сейчас. Ему кажется, что если стекло исчезнет, если он увидит глаза Барнса, услышит его голос, то недостающий кусочек мозаики вернется на свое место. С таким трудом собранная картина прошлого опасно трещит, но конвоир спасает ее, уводя Стива прочь от комнаты. Хайль Гидра. Спустя несколько посещений Стив привыкает к виду друга. В голове будто мелькают листы чужого фотоальбома: картинки четкие, можно разглядеть мельчайшие детали, но душа молчит, не отзывается теплотой воспоминаний. Стив видит лицо Барнса, но не может поймать его взгляд. Может быть, только это и спасает его мир от трещин. Спустя несколько безмолвных посещений, недолгих, зависших вне времени остановок у мутного стекла Капитан готов выполнить первое задание. Когда он заходит в слишком маленькую для двоих комнату, дверь с холодным лязгом захлопывается за спиной, обрывает пути отступления. Сержант Барнс стоит всего в полушаге, на его лице столько чувств, сколько Роджерс не испытывал за все последние дни. Удивительная смесь шока, счастья, глубоко зарытой боли и вспыхнувшей искры надежды. Мгновение, и непривыкшее к чужому теплу тело сжимают в объятиях сильные руки. Стив обнимает в ответ и слышит тихое: «Я знал, что ты жив». Холодный расчет разума подсказывает, что пора уже прекращать, объятия затянулись для простых приветственных, что-то в глубине души кричит, что это и есть недостающий кусочек мозаики. Простое тепло другого человека, которого так не хватало в этом бесконечном, ставшем привычном холоде. Перед тем, как отпустить, с неохотой оторваться, Стив вспоминает имя. Баки. Изнутри камеры толстое стекло во всю стену действительно непрозрачное, но Стив и через него чувствует взгляды тех, кто ждет снаружи. Они хотят только одного – исполнения приказа. И Роджерс начинает говорить, тихим, сдавленным голосом, о том, как сожалеет, что ничего не получилось. Снова не хватило каких-то мгновений. Тогда, в поезде, чтобы удержаться, и сейчас, чтобы скрыться в белой пустоте. Стив вспоминает и, кажется, чувствует боль в уже заживших ранах. Стив винит себя. Баки молчит и слушает. В его глазах, сгорбленной спине, сцепленных пальцах боль, отчаяние, едва горящий огонь надежды, желание драться за свободу дальше, но не обвинение. – Что теперь, Стив? Вопрос идеально встраивается в написанный заранее спектакль. Роджерс недолго молчит, растирает отдающие фантомной болью пальцы, наклоняется ближе, говорит еле слышным шепотом. – Теперь за нами будут сильнее следить. Уже не получится так самонадеянно бежать, не так скоро. Надо затаиться, выждать подходящего момента. Разыграем осознание и раскаяние, усыпим бдительность, рассчитаем все получше и попробуем снова. Взгляд глаза в глаза звенит в тишине. Баки хмурится. – Не ты ли говорил, что чем дольше мы здесь, тем меньше шансов выбраться? Стив закрывает глаза, ищет среди разрозненных мыслей ответ. Успевает сказать: «Если не подготовимся, будет только хуже», когда короткая встреча оканчивается появлением солдата в дверях камеры. Перед тем как исчезнуть, Стив шепчет одними губами: – Доверься мне. Металлический, холодный и бесчувственный лязг закрывшейся двери разрывает иллюзию связи, уничтожает тепло в груди. Капитан уверен, что сержант Барнс поверит ему. Поверит и станет совершенным солдатом. Хайль Гидра.