The Broken Soldier

Времени больше не существует. Нет дней и ночей, есть только свет ламп на грязных стенах. Солнце садится и поднимается где-то бесконечно далеко, светит для кого-то другого. Нет часов, суток, недель и месяцев, остались только чередующиеся промежутки пыток и беспокойного сна. Там, по ту сторону закрытых век, все хорошо, по-прежнему светит солнце и цветут магнолии, там нет войны, нет Гидры, нет постоянной боли в левой половине тела с эпицентром на границе холодного металла и живой плоти. Стив там ниже на голову, худой и болезненный, он рисует по вечерам, ввязывается в драки, живет, а не варится, как на адской сковородке, в собственных мыслях под соусом вины и отчаяния. Там им хорошо вдвоем, и, наверное, Гидра как-то узнает об этом, потому что сны прекращаются. У мира не осталось цветов, кроме оттенков серого и грязно-красного. Еда потеряла вкус, вода превратилась в яд. Едва ощутимая, оседающая в горле горечь разлагает мысли на бессильный туман. Из него сложно, почти невозможно, найти выход, но сержант Барнс все равно пытается. Он выкидывает свой паек, ворует воду у солдат Гидры, когда чувствует, как туман в голове сменяется засухой обезвоживания, держится так несколько дней, пока не слабеет настолько, что его без труда скручивают, что-то вкалывают и оставляют заживо гореть от текущего по венам яда. В бесконечной серости, покрытой ржавчиной и каплями крови, не осталось ориентиров. Одинаковые комнаты, одинаковые люди, почти одинаковая боль. Бьют его, бьет он сам. Каждый день отмечается на коже новыми синяками и ссадинами, и, кажется, по ним можно вести календарь, но он давным-давно сбился со счета. И дни становятся одинаковыми, как разбитые костяшки на правой руке. Идеально закольцованный мир из холода и боли словно пытается убить и никак не может, а, может быть, просто не хочет. Доводит до грани, швыряет в объятия небытия и вырывает из них в последний момент, чтобы спустя один судорожный выдох повторить все сначала. Они называют это перерождением через боль, только Баки не знает, как ему перерождаться, если эту слишком привычную боль он уже перестает чувствовать. Она приелась, как приедается одно и то же блюдо, как перестает ощущаться один и тот же запах. Всего лишь очередная константа в уравнении, на выходе из которого должен получиться идеальный солдат. В минуты, когда разум не сковывает плотный туман, он думает, что Баки, парень из Бруклина, этого дня никогда не увидит. Чтобы построить новое, нужно сломать старое. А ломать у Гидры отлично получается. И, может быть, он до сих пор не поддался только потому, что все еще видел Стива, живого, борющегося, напоминающего, что они должны сбежать. И пусть он надломлен, пусть перед тем, как встретиться с уставшим взглядом, Баки пересчитывает ссадины на его лице, он здесь, совсем рядом, на расстоянии вытянутой руки. Стив говорит тихо, наверное, уже по привычке, и его губы дрожат в слабой улыбке. – Как ты? Баки не хочет отвечать. Правду знают они оба, а врать нет смысла. Вместо слов он просто шагает вперед, в теплый кокон объятий. После ожесточенных тренировок даже эти прикосновения отдаются болью, но эта цена – ничто перед возможностью прижать к себе единственный источник тепла в этом чертовом замерзшем мире. Раньше все было по-другому. Раньше они были рядом, хлопали по плечам, изредка обнимались и никуда не торопились, теперь же при каждой встрече цепляются друг за друга так, будто она может стать последней. И Баки знает, что это правда. Гидра лишает его всего, забирает части старой жизни одну за другой, и совсем скоро доберется до Стива. Осознание этого факта настолько яркое, что каждый раз прогоняет из головы чертов туман. Внутри все кричит от желания сделать хоть что-нибудь, спасти последнее, что удерживает его от полного отчаяния, но Баки не знает что. Бессилие вырывается тихим стоном сквозь стиснутые зубы, руки сжимаются крепче, и по тихому рваному вздоху он понимает, что металлические пальцы слишком сильно впились в широкую спину. – Прости, – шепчет он, заставляя себя разжать пальцы и немного отстраниться, чтобы заглянуть в светлые глаза. Роджерс ловит этот взгляд и выдавливает из себя улыбку. Настолько пропитанную грустью пополам с болью, что лучше бы он этого не делал. В груди что-то предательски колет, Баки закрывает глаза и один выдох спустя чувствует, как Стив прижимается лбом к его лбу. – Потерпи еще немного, Бак, – шепчет он. – Скоро все это закончится. Потерпи. Все пройдет, я тебе обещаю. И он верит, снова верит, потому что его Стив просто не может лгать. Наверняка, они уже усыпили бдительность Гидры повиновением, наверняка, Роджерс придумал новый план, который поможет им сбежать. Неважно куда, главное подальше от этих холодных безжизненных стен, главное, вместе. Баки вдруг ловит себя на мысли, что ему плевать, кончилась ли война, он больше не хочет на нее возвращаться. Он хочет утащить Стива в самый дальний, тихий и, желательно, теплый уголок планеты, сидеть с ним так же, просто обнимать, а не хвататься, как за последнее спасение от смертельного яда по имени «Гидра». Он бы даже согласился посидеть смирно, не вертеться и не отвлекаться, чтобы Стив в кои-то веки мог закончить рисунок. Под закрытыми веками взрывается яркими красками необычайно четкая картина. Лазурное небо, сияющие в лучах клонящегося к закату солнца облака, тень от ресниц в голубых глазах. Баки любуется, а затем понимает, что это слишком похоже на последнюю вспышку ясности перед концом агонии. И от этого становится паршиво. Он нехотя отстраняется и долго смотрит в глаза, невероятно уставшие и будто выцветшие, совсем не такие, как были в стремительно тающем видении. Они оба выглядят ни к черту, побитые, в синяках и кровоподтеках, обросшие, почти разучившиеся улыбаться, с почти потухшим взглядом. Кажется, с каждым днем они все больше сливаются с окружающей серостью, только кровь и звезда на плече остаются такими же красными. Это слишком неправильно, неестественно, это не может продолжаться. Барнс помнит плен в Австрии, помнит, как терялся в собственной голове, и отчего-то уверен, что на этот раз все будет намного хуже. Он понимает, что нужно выбираться, пока они еще помнят зачем, и не спрашивает, почти умоляет: – Стив, пожалуйста, скажи, что у тебя есть план. Роджерс дергает плечом, смотрит куда-то вниз. Молчит, и Баки снова слишком сильно сжимает пальцы. Когда он все-таки поднимает взгляд, то Барнс видит в нем знакомую армейскую сталь. И голос звучит по стать уверенно и ровно: – У меня есть план.