The Broken Soldier

Темнота давит на веки. Взрывается калейдоскопом ярких пятен и снова топит их в себе. Темные волны куда-то несут, качают безвольное тело. Здесь, без мыслей, без памяти, без боли в выкрученных суставах почти что хорошо. Тихий электрический гул разбавляет вязкую тишину, убаюкивает своей монотонностью. Голоса, шепчущие приказы, обсуждающие новые и новые способы улучшить солдата, молчат, но кто-то точно есть рядом. Он чувствует это кожей, и, когда сознание пробивается еще чуть ближе к реальности, размытое ощущение превращается в почти реальные прикосновения, слишком бережные для Гидры, и от того такие непривычные. Горячая сухость рук мешается с влажным холодом, и Баки чувствует, что доверяет этим рукам. Он медленно открывает глаза, смотрит на разноцветные круги, с силой моргает, пытаясь собрать целую картинку из разбитого калейдоскопа. Где-то в затылке тяжело пульсируют смутные воспоминания. Несколько слов на чужом языке, каждое из которых будто бьет наотмашь. – Эй, Баки, – зовет его знакомый голос. – Я здесь. Сержант Барнс наконец-то прогоняет призраков из своей головы, фокусируется на склонившемся над ним лице, смотрит в самые добрые на всем белом свете глаза. – Стив… Голос звучит хрипло, то ли от долгого молчания, то ли, наоборот, сорванный криком, Баки не помнит, да и не хочет вспоминать. Он просто смотрит на Роджерса и улыбается. Чувствует, как трескается кровавая корка на разбитой губе, но не может остановиться. Стив сейчас так похож на того мальчишку из Бруклина, которого не раз приходилось вытаскивать из драк, под тихое «я бы справился сам» тащить домой и обрабатывать ссадины. Когда только успели поменяться местами?.. Стив смотрит из-под сведенных бровей внимательно и почти что грозно, а руки платком с запахом лекарств стирают кровь так бережно, будто надави сильнее – и Баки может развалиться. Вместе с сознанием возвращается тупая боль и неподъемная усталость, и, кажется, Роджерс не так уж и не прав со своей заботой. И не так важно, чем он обрабатывает раны, где это достал и как они вообще здесь оказались, важно только то, как удобно лежать у него на коленях, в пустой комнате, без лишних глаз и слов. Кажется, что они снова только вдвоем, и мира вокруг не существует. Баки хочет поверить в эту сладкую ложь, остаться хоть в этом сером клочке пустоты, лишь бы рядом был Стив, а не Гидра, но нельзя. – Что произошло? – спрашивает он и морщится от звука собственного голоса. И Стив рассказывает, тихо, надломлено, бездумно зарываясь пальцами в волосы Баки. Его глаза становятся совсем серыми и смотрят в никуда, пока он почти спокойно говорит: «Тебя чуть не убили». Баки не удивляется даже, только замечает, как сильно пытается скрыть горечь пополам с отчаянием в голосе Роджерс, и ему хочется поднять руку, похлопать по плечу, растрепать светлые волосы, мол, чего ты, будто в первый раз, но сил хватает только на то, чтобы не закрывать глаза и слушать. О том, как очередная рутинная тренировка, очередной виток, кажется, бесконечной спирали на грани агонии едва не стоили ему жизни. У солдат приказ – не прекращать тренировку. У солдат приказ в очередной раз вышвырнуть Баки на самую грань и ждать, пока он выползет обратно. И он упрямо выбирался, раз за разом, всегда, только не сегодня. Их было трое, и Барнс держался долго, в глухой обороне, прикрываясь рукой, которая не чувствует боли. Держался до последнего, хоть отступал и медленно сгибался под каждым ударом. Выжидал и бил сам, со всеми накопившимися злостью и отчаянием. Он успел вырубить двоих, прежде чем пока несовершенные инстинкты солдата дали сбой. Пропущенный удар отбросил на несколько шагов, пинок тяжёлым ботинком остановил попытку подняться. – Он должен был остановиться, – говорит Стив, и его глаза становятся совсем стеклянными, а рука неподвижно замирает в чужих волосах. – Но он продолжал, даже когда ты перестал шевелиться. Стив молчит, сжимает губы в тонкую бескровную линию, замирает изваянием, которому, как думает Баки, подошло бы название «горькие раздумья». Отмирает он не меньше, чем полминуты спустя, опускает голову, смотрит глаза в глаза с такой тоской и нежностью, что на мгновение Баки становится даже жаль, что он стал причиной его волнения, и шепчет едва слышное «прости». – Но я жив, – отвечает он невпопад, хотя хочется сказать совсем другое. «Ты не виноват». Стив снова прикладывает платок к разбитой губе, отчего ее пощипывает, почти приятно, если сравнивать со всем тем, что приходилось переносить раньше, и продолжает говорить. Рассказывает, как бросился на охрану, отобрал автомат, начал угрожать, и его голос звучит так спокойно, будто все это абсолютно нормально. – Похоже, твоя чудо-сыворотка мозгов не прибавила, – говорит Баки, и по взгляду Роджерса видит, что тот услышал его правильно. «Спасибо». Стив улыбается, с налетом печали, потому что иначе в этом месте не получается, но искренне. – Ты бы сделал так же. Истина не нуждается в подтверждении, но Баки все равно кивает, и плевать, что от этого простого движения все снова плывет перед глазами. Конечно, сделал бы. Потому что даже мысль о жизни без Стива невыносима. И не важно, под мирным небом или в этих серых холодных стенах, – без Стива нельзя. Поэтому Баки так тянется к нему, пока они рядом, пока есть возможность и немного сил. Пальцы живой руки натыкаются на широкую грудь Роджерса, к которой никак не получается привыкнуть, нетвердо ведут выше, до покрытой щетиной щеки. Стив не отталкивает, наоборот, улыбается шире, а к глазам, кажется, из пропитавшей все вокруг серости возвращается голубой цвет. Стив смотрит на Баки, перехватывает его руку за запястье, целует костяшки, и в копилку ощущений добавляется ещё одно: губы мягкие, будто принадлежат не солдату вовсе. Это так сбивает с толку, что Баки понимает с явным запозданием: он этого вообще никогда не должен был узнать. – А помнишь, как раньше наоборот я тебя защищал и лечил после твоих геройств? Баки немного неловко улыбается, снова тревожа губу, и Стиву приходится отпустить его руку, чтобы приложить платок. – Считай, что я возвращаю долг. Они сидят еще, вместе, рядом, Стив наклоняется над Баки, отгораживает его от жестокой серости и холода базы широкими плечами, и если закрыть глаза, можно представить, что никого, кроме них, нет не только в комнате, но и за ее стенами. Что это не передышка на судорожные полвдоха, а почти забытая спокойная жизнь. Они говорят еще о чем-то, но разве это важно. Взгляды, прикосновения, близость важнее ставших пустыми, окрасившихся в цвет стен слов. Они сидят, пока Роджерс наконец не говорит что-то действительно значимое: сегодня они могут попробовать бежать. На его слова сердце гулко ударяет в ребра, словно железный кулак по запертой двери. Барнсу становится плевать на боль, побои и травмы, если нужно, он встанет, он все силы отдаст, чтобы бежать так, как не получалось ни на одной тренировке. Его не нужно спрашивать – ответ возможен только один. Пусть их расстреляют, если ничего не получится, пусть сотрут в порошок, не оставят от них ничего, все это будет лучше очередного дня, пропитанного тяжелым серым цветом, холодом, болью и запахами химии и металла. Стив улыбается, почти незаметно, едва сдвигая уголки губ, а на глазах, кажется, трескается корка льда. Стив помогает Баки сесть, и он отвечает такой же тенью улыбки, прячет в самый дальний угол разбитого сознания боль в каждой мышце и огонь на стыке плоти и металла. Он не измученный пленник больше, не человек – солдат, идущий к цели. Роджерс говорит быстро, тихо, кратко, только то, что им нужно добраться до лазарета, и просит довериться ему. Стены слушают каждую секунду, стены могут поймать любое слово, если произносить их слишком много, они оба это знают, и Баки молча кивает. Он и не переставал доверять. Стены смотрят, стены могут запомнить каждое движение и ударить им же в момент самой большой уязвимости, задевая как можно больнее. Стены смотрят, но тепло между кожей двух людей сильнее их холода. Баки смотрит на Стива, в его глаза, самые родные на свете, в глаза, без которых он здесь бы не выжил. Баки смотрит на огрубевшие черты, отросшие волосы и щетину. Он хочет запомнить каждый дюйм, впитать каждый запах и унести с собой в вечность, в цветные картинки под сомкнутыми веками, если у них ничего не получится. Баки закрывает глаза и чувствует теплое касание губ, слишком мягких для солдата. Баки чувствует, как сердце пропускает удар. Ему мало, слишком мало этого почти невинного поцелуя, он распахивает глаза, смотрит на скрытое в уголках глаз смущение, хватает Стива за затылок, зарываясь пальцами в волосы, притягивая к себе, и целует жадно, глубоко, долго. Это придает сил, прокатывается по венам огнем, разжигает с новой силой в измученном мозге выцветшие воспоминания о былой жизни. Баки не думает о том, правильно или нет, правильного в этих стенах ничего не осталось. Это и не важно, важно то, что это нужно. И нужно, кажется, им обоим. Опутанные одним ощущением, воспоминанием, теплом, два солдата натягивают на лица маску из безжизненной серости и просят разрешения покинуть комнату. Роджерс держит Барнса, перекинув его руку себе через плечо, и говорит, что если Гидра не хочет потерять свои вложения, им нужно в лазарет. Гидра терять вложения не хочет и выпускает их брести по одинаковым коридорам, провожает одинаковым взглядом одинаковых солдат. Прошлый раз они бежали на пределе сил, под бешеный стук сердца в ушах, под топот солдат и вой сирены. Сейчас – идут мучительно медленно, спрятав огонь в глазах под маской смирения. Не изменилось только прежнее желание выбраться. И то, что на кон поставлено все. Стив, пока их не видят, касается щекой головы Баки. Пока их не слышат, он говорит короткими тихими фразами, падающими шелестом с почти неподвижных губ, о том, что задумал. Время тянется мучительно медленно, почти не шевелится, кажется. Хочется бежать, хочется закончить все скорее, но нельзя. Самая лучшая ложь содержит в себе правду. Барнса сильно избили и ему нужен врач – это правда. Рождерс доведет его туда – это ложь. Нет, Стив обязательно найдет врача, но только когда они выберутся и будут в безопасности, когда серый потолок над головой сменится голубым небом, когда можно будет говорить вслух и не оглядываться. От свободы их отделяет три поворота и склад с медицинским грузом. Стив говорит, что на склад можно попасть через кабинет врача и уехать на погрузочных машинах. Он не говорит, что это рискованно, не тратит лишние слова на то, о чем они и так знают, только прижимает Баки крепче к себе. Вязкое время нехотя выталкивает их вперед, пропускает дальше по коридорам, позволяет под тусклыми, неживыми почти, взглядами пройти еще два поворота. Когда остается последний, их останавливает солдат. На его вопросы ровным бесцветным голосом отвечает Роджерс, пока Баки висит на его плече безвольной куклой, отдает ему из большой лжи часть правды и получает дозволение идти дальше. Солдат провожает их до нужной двери, сверлит ледяным взглядом затылки, растягивает своим присутствием время еще сильнее. Он исчезает вместе с хлопком двери, растворяется в лабиринте коридоров, будто его никогда не существовало. Два пленника остаются наедине с врачом. На нем белый халат поверх вездесущей формы, а под ним пистолет, он выглядит не так опасно, как солдаты на базе, но это иллюзия, он знает все болевые точки и сотню химических соединений. Два пленника выстраивают против него собственную иллюзию, разыгрывают спектакль, в котором Баки сидит на стуле, отвечает на вопросы и дает себя осмотреть. Роджерс стоит в стороне. Его роль – привести раненого товарища, ждать неподвижно и безмолвно, слушать почти правдивый разговор и ударить, когда человек в халате повернется спиной. Поймать, зажав рот рукой, и опустить на пол. Пока Стив обездвиживает его и ищет ключ от склада, Баки запирает дверь в кабинет. Это не задержит надолго, если кто-то решит войти, но хотя бы предупредит. Они переглядываются, с надеждой в глубине глаз, с решительностью, и открывают склад. Оттуда веет холодом, свежим, пахнущим живым ветром, а не серыми стенами. Воздух с запахом свободы наполняет лёгкие, кажется, даже расправляет их сильнее, возвращает в глаза живой блеск. Стив легко касается пальцами теплой руки Баки и ведёт за собой. До свободы остается одна дверь за рядами стеллажей. Баки чувствует, как сердце сходит с насильно вбитого в него ритма, как кровь толчками разносит по телу жизнь. Кажется, ещё немного, и посыпется серая штукатурка, выпустит из скорлупы пока не идеального солдата спрятанного внутри человека. Человека, который так хочет на свободу, хочет просто жить, чувствовать тепло, радоваться и любить. Баки думает о том, что не вернётся на войну, хватит с него. Они выйдут за тяжёлую металлическую дверь, скроются в белом мареве и начнут новую жизнь. В Бруклине или где-то ещё – не важно. Главное, вместе, главное, без серых стен и неживых глаз, без синяков, сломанных костей и голосов, лезущих в мозг. Но жизнь настоящая не отпускает так просто. В паре десятков шагов от свободы беглецов окружают солдаты, неслышно, словно ядовитый газ. Их больше, они готовы и от них нет спасения. Можно опрокинуть с грохотом стеллаж, смять идеальный порядок, можно вырвать из рук автомат и начать стрелять, можно прорываться, но некоторые битвы выиграть нельзя. Некоторые битвы, как ни старайся, кончаются ударом приклада в затылок, заломленными руками и вкусом крови во рту. Сквозь пульсирующий туман Баки смотрит на Стива, провожает взглядом, когда его поднимают и куда-то волокут, поворачивает голову следом, и замирает на месте с неудобно вывернутой шеей под ботинком, прижимающим к полу. Он чувствует щекой холодный бетон, стекающую в горло кровь, и выплёвывает ее со всей застывшей в бессилии яростью. В ребра летит размашистый удар, сквозь густой воздух в ушах доносятся крики. Баки не чувствует почти ничего, кроме тяжёлого, всепоглощающего отчаяния. Оно принимает его в свою темноту и отпускает в бесконечное падение. Звуки растягиваются все сильнее и становятся все тише, удары ощущаются слабее, глаза закрываются под тяжестью век. Он не шевелится. Свобода, бывшая в десятке шагов, хрустящая свежим снегом под ногами, играющая ветром в волосах, отдаляется и исчезает где-то бесконечно далеко. Тело тяжёлое, будто его придавило могильным курганом. Но положить в могилу – слишком недальновидно для Гидры. Баки знает, что их участь будет гораздо хуже.