Stray

— Тигр! Эй! Очнись, человек-тигр! У Ацуши пробита нога и сильно кровоточит ссадина на затылке: неудачно упал при отступлении. Его кровь переливается на солнце, растекаясь замысловатыми узорами, въедаясь в землю, в траву, в лоскуты, оставшиеся от рубашки. Эти кровавые рисунки прекрасны в своем подавляющем великолепии. Красиво. И очень страшно. Акутагава морщится: эти два определения слишком четко вяжутся для него с Дазаем. Акутагава не глядя сносит врагам головы своей способностью, всеми исчерпывающими силами поддерживая вокруг лежащего на земле Ацуши заслон/барьер/щит. Что угодно, что сможет его сберечь. Акутагаве двадцать один, и спасать он умеет раз в триста хуже, чем убивать. Не его специальность, не его профиль, нет и не было у него в жизни того, за что нужно было разбиваться вдребезги и защищать. Нет же? Все еще нет, правда? Акутагава смотрит по сторонам: поле боя его стараниями превратилось в выжженный край земли. Здесь больше никогда не будет расти трава, не смогут пробиться из-под толщи золы и земли цветы. Это тоже страшно, но по большему счету Акутагаве плевать — он находит напарника глазами и, пошатываясь, идет к нему. В бессознательном состоянии Ацуши выглядит так, будто бы крепко спит. — Эй, человек-тигр, ты слышишь меня? Просыпайся! Акутагава умолкает, надрывно кашляет и сплевывает на землю кровь — его все-таки задели. Рашомон не мог разорваться и прикрывать своего хозяина и со спины, одновременно обеспечивая Ацуши надежную защиту. Акутагава присаживается рядом с ним на корточки, откидывает с чужого лба прилипшую от крови и пота светлую челку, легко и даже как-то боязливо тормошит. — Эй! И новый приступ кашля пополам с попытками докричаться. Дазай бы, вероятно, согнулся пополам от хохота, увидь он сейчас эту картину: Акутагава Рюноске боится кому-то навредить, защищает и не знает, что ему делать дальше. Поправочка: даже не "кого-то" и не кого-нибудь, за просто так, а своего бывшего заклятого врага. Акутагава тяжело вдыхает через нос, отбрасывает все посторонние мысли и отрывает рукава от своей рубашки, чтобы перетянуть чужие раны. Ацуши выглядит мирно спящим и дышит тихо-тихо, так, что Акутагава нащупывает пульс через раз. Импровизированный бинт неуклюже комкается в ладонях, мгновенно намокает от крови и рвется в самый неподходящий момент. Акутагава фиксирует его как умеет, помогая себе зубами. Он вглядывается в лицо Ацуши и ничего не говорит. Акутагава не тот, кто бросает на ветер пылкие речи. Акутагава вообще не из тех, кто любит поговорить. Все, что он произносит — это: — Ацуши Накаджима. И застрявшее в горле, проглоченное комком "живи". Акутагава восстанавливает силы капля за каплей и взваливает Ацуши себе на плечи. Последний все еще не открывает глаз и не подает признаков жизни. Мафиози перехватывает его запястья, тянет на себя, устраивает поудобнее. Ацуши удивительно легкий, почти пушинка, и Акутагава отмечает это с удивлением, делая первые шаги. До ближайшего пункта помощи далеко, а еще неизвестно, открыт ли он вообще, но Акутагава скрипит зубами и целеустремленно тащит Ацуши на себе. Последний почти висит на нем, приобнимая. Кровотечение у него практически остановилось, улучшился прежде смертельно бледный цвет лица, но Акутагава так спешит, что не замечает ничего этого, напрочь позабыв и о регенерации. — Только попробуй умереть, — очень тихо шепчет он, не оглядываясь. За его спиной Ацуши едва заметно улыбается.