Безумие

      Я проснулась среди ночи от непонятного тревожного чувства. Распахнув глаза, я долго не могла понять, где нахожусь. Мне снился какой-то кошмар, который я помнила очень урывочно, и вряд ли смогла бы сейчас вспомнить, что конкретно мне снилось. Помню, черный снег, помню ослепительно синие искры от соприкосновений снежинок о землю, а еще совершенно черное небо… Что бы это могло значить? Чепуха… Но тем ни менее, сердце заходилось как сумасшедшее, из-за чего мне было даже немного больно. А еще жарко. Невыносимо, почти до омерзения.       Я решительно откинула в сторону одело, и босиком прошагала к окну, распахивая то настежь. В лицо ударил морозный ветерок, приятно холодя разгоряченную кожу. Я сделала глубокий вдох, наполняя грудь живительной прохладой. Постояв еще с минуту, я вернулась в постель, укрывшись как-то очень небрежно, я отвернулась к стене, попытавшись вновь уснуть.       Это сложно было назвать сном. Скорее беспокойная дремота. Я ворочалась в кровати, что-то тихо говоря. Но, как оказалось, говорила я не тихо, потому что проснулась от того, что меня кто-то настойчиво тряс.       Распахнув глаза, я увидела такое знакомое и родное лицо.       Мама.       Ее растрепанные со сна короткие волосы показались мне на тот момент весьма забавными, ее заспанное лицо со следом от подушки на щеке вызывали внутри какие-то совершенно непонятное чувства уюта и покоя. Убедившись, что я проснулась, мама выпрямилась, запахивая на себе халат. Ее взгляд был серьезен и обеспокоен. А потом она быстро подошла к окну, закрывая его. — Ты совсем с ума сошла? — строго начала она. — Решила в гроб себя вогнать? — Мне было жарко, — устало ответила я.       Она нахмурилась и приложила руку к моему лбу, проверяя не заболела ли я снова.       Ее рука показалась мне слишком горячей, будто температура была у нее. — Что происходит, Рэйчел? — спросила она с тревогой, присаживаясь на край моей постели. — Все как обычно, — с раздражением отозвалась я. — Ничего у меня не происходит. — Хватит. Я вижу, как ты изменилась.       Я нахмурилась, отводя от матери взгляд. — Ты вечно витаешь где-то в облаках, абстрагировалась от семьи. Ходишь где-то, занимаешься неизвестно чем. Скажи, у тебя появился мальчик?       О, начинается… — Нет, мам. Никакого мальчика у меня нет. А мой распорядок дня ты и так прекрасно знаешь. Я работаю посменно, в урывках занимаясь Дэном с Кристой, и домом.       Мама помолчала, а потом неожиданно стиснула мою ладонь своими невыносимо горячими пальцами. — Просто знай, что ты всегда можешь поговорить со мной… — О чем? — не удержалась я от колкого комментария. — Что ты вообще знаешь о моей жизни?       Я одернула руку и села. — Со мной ничего не происходит. Я просто устала. Вот и все, — говорю я, с трудом сумев совладать с эмоциями. Ни к чему раздувать очередную ссору. Я не имею морального права вываливать на нее тот груз, что тащу на себе уже не первый год.       Мама с неверием смотрела на меня. Вздохнув, она кивнула и поспешила уйти, пожелав мне спокойной ночи.       Оставшись в одиночестве, я не чувствовала, что снова смогу уснуть, зато ощущала себя совершенно истощенной.       Поднявшись, я быстро оделась и тихо проскользнула на первый этаж, где так же быстро обулась и бесшумно выскочила за дверь.       Бросив взгляд на входную дверь, будто убеждаясь, что я ее не захлопнула и мне не придется посреди ночи перебудить весь дом, я прошагала за калитку, сунув руки в карманы толстовки, я медленно побрела вдоль улицы, сосредоточенно глядя себе под ноги.       Было холодно. Правда не так, как должно было бы ощущаться, но все же я зябко поежилась, выпуская изо рта облачко пара.       А потом вдруг мне показалось, что мимо пронеслась золотая вспышка, на секунду осветив грязный весенний снег.       Я вскинула голову, пытаясь отыскать источник света, но увидела лишь золотые искорки, уносящиеся куда-то в ночное небо. — Неужели, это ты, Песочник? — сама у себя спросила я, улыбнувшись. Глядя в чистое темно-синее небо, я ощущала себя, как никогда живой.       Пробираться к озеру без Джека в такое время года было тяжело. Я уже успела пожалеть, что мне вообще взбрело в голову идти сюда, да и зачем, собственно? Понастальгировать? Да нет, увольте. Однако я упорно отодвигала руками назойливые ветки кустов и смотрела, чтобы не наступить в какую-нибудь замерзшую лужу.       И вот впереди показалась заледенелая гладь озерца, и я невольно улыбнулась. Пройдя вперед, я остановилась у самой кромки, прикрыв глаза.       Сегодня это место было лишь моим, безраздельно и всецело. Это щемящее чувство было похоже на какую-то детскую радость. Вдыхая чистый ночной воздух, я чувствовала, как меня отпускает напряжение и тревога. Мне вдруг захотелось снова поноситься по льду, поскальзываясь, балансируя на одной ноге и смешно шевелить руками, чтобы не поцеловаться носом с холодной поверхностью; захотелось зачерпнуть рукой на бегу пригоршню снега, попутно уворачиваясь от точно такого же снежного снаряда, летящего в меня. Губы невольно растянулись в улыбке. Как жаль, что сейчас это не осуществимо. Лед слишком тонкий, чтобы я могла сделать по нему хоть шаг. Что ж… Это было и неважно, на самом деле. Даже стоять здесь, месте, где я чувствовала необъяснимый покой, было приятно. Но ощущение легкости и умиротворения быстро сошло на нет, когда в центре озера появилась чья-то долговязая фигура, закутанная в темный балахон.       Кажется, этот некто, пока не обнаружил моего присутствия, он стоял там, в центре, ничуть не боясь, что тонкий лед под его ногами треснет. Он смотрел куда-то в темноту вглубь пролеска, будто кого-то ждал.       Я невольно вздрогнула, когда пришла к очень смешному и ошеломляющему для себя выводу. Это был дух. Почему я так решила? Просто лед под ним даже не потрескался, да и сам он возник будто из неоткуда.       А потом этот дух медленно повернул голову в мою сторону, и я встретилась с ним взглядом.       Это были страшные янтарные глаза, сияющие в темноте холодным блеском. Его взгляд был прикован ко мне, и пригвождая меня к земле, не отпускал из своего плена.       Я чувствовала непонятный и необъяснимый страх перед ним, и мне казалось, что мою душу вытягивали вместе с сознанием из тела. И это было по-настоящему жутко. — Кто вы? — все же смогла выдавить я из себя, не моргая, смотря на него. — Я — Кромешник. Повелитель Кошмаров. — ответил мне он.       Его голос был низкий и хриплый. Именно такой голос я и думала услышать. Но ожидаемой злобы на его лице не читалось. Наоборот, он смотрел на меня с любопытством, скользя взглядом по моей фигуре, подмечая для себя какие-то детали, после чего взгляд снова был прикован к моему лицу. — Страхи взрослых слишком абстрактны, — говорит мне он, — вы не боитесь чего-то конкретного. Для меня это слишком мало. Но…       Он вдруг оказался за моей спиной, склоняясь так, что его подбородок почти коснулся моего плеча. От него пахло чем-то земляным, могильным. И по спине пробежали колючие мурашки. — От тебя веет холодом. И это странно, — вкрадчиво поясняет он. — Мне холодно, — отзываюсь я. Он выпрямляется, а в следующую секунду появляется прямо передо мной. — Нет, тебе не холодно, — возражает Кромешник. — Что это значит? — не понимаю я. Повелитель Кошмаров усмехается и пожимает плечами. — Любопытно, — говорит он. — Что это значит?! — вдруг потеряв всякий страх, выкрикиваю я, а потом замираю, испугавшись собственной решимости.       Кромешник смеется, как-то очень довольно.       Как бы глупо это не звучало, но он знал, что со мной происходит. И он мог дать мне ответы на мои вопросы. И я собиралась их получить, даже если это выйдет мне в итоге боком. Хотя, что если не боком, можно назвать встречу с самим Бугимэном, которого я боялась до тринадцати лет? — Это значит, что ты умираешь.       Меня прошиб озноб. Что он только что сказал?       Я поднимаю взгляд, с ужасом смотря в эти страшные глаза, и отчетливо вижу в них искорки веселья. — Но ты не умираешь. Это-то и странно. — Объясните мне, — прошу я. — О, конечно. — насмешливо тянет он, — у меня же нет других дел. — Мне нужно знать, что со мной происходит! Пожалуйста! — взмолилась я.       Кромешник отводит взгляд, и я вижу, как он приходит к какому-то решению. — Я мог бы тебе помочь, только я ничего не делаю просто так. — Чего вы хотите? — Силу. Дай мне ее.       Это было странно, смотреть на него и понимать, что он смеется над тобой, не ожидая положительного ответа. Да и что я могла ему дать? Какую силу? Он питается страхом, я помнила, как мне рассказывал об этом Джек. Но ведь он сам только что сказал, что страхи взрослых для него не столь притягательны, как кошмары детей. А найти какого-нибудь затравленного ребенка с кучей комплексов я просто не имела никакого права. — Могу я подумать? — все же смогла проговорить я. Питч усмехается и кивает. — Позови, когда что-то надумаешь, — говорит мне он перед тем, как исчезнуть в черном вихре.       Я остаюсь совершенно одна, и когда осознание этого до меня доходит, ноги просто отказались меня держать, и я падаю на землю, урывками хватая ртом воздух.