Младшая Холмс

      Стоя на кассе, Одри прихватила букет цветов, они ничего из себя не представляли, но стали бы приятным подарком. Одри хотела подарить их маме, вместе с печеньем и коробкой конфет. С тех пор как родители переехали за город в магазин пришлось ездить по-крупному и со списком. Каждый раз Эдит брала меньше сладостей, чем могла бы съесть: хотя она оставалась стройной без усилий, которыми изводила себя в юности, все равно пыталась делать что-то, лишь бы оправдать своё везение. Какой же это был невроз… Зато Одри знала, что приносить с собой; что всегда будет кстати.       Стоило выехать на окраину Лондона, как становилось свободно и легко. Серый проблемный город оставался позади, и даже дешёвая подержанная машина казалась спорткаром, платье, специально для посиделок с книгой в кафе ранней весной и поздней осенью, становилось лёгким французским сарафаном. Даже паршивенький пейзаж казался Тосканой. Ну, почти.       Жаль, Холмсы забрались не слишком далеко, Шерлок должен был часто ездить в Лондон по делам, Эдит работала в Сити, они не могли уехать в глушь, хотя на пенсию были именно такие планы (у Эдит). Путешествие с музыкой и чувство свободы продлились недолго, дом родителей был по правую руку, Одри собиралась поворачивать, но парковочное место для гостей было занято. Машина знакомая, но таких много в Лондоне. Одри остановилась на обочине, взяла цветы и пакет с едой. Поправила платье и очки (день выдался на удивление солнечный). Поспешила к родителям, как когда-то бежала, приезжая после школы.       Эдит открыла дверь не сразу, была далеко, не на кухне и не в гостиной, где обычно читала. В своём кабинете на втором этаже? В субботу? Не из-за работы, нет. У Шерлока клиент? — Родная! — воскликнула Эдит и потянула Одри в дом. — Как я рада.       Они обнялись, и Одри протянула букет и сладости. — О, как кстати. Спасибо. И какое на тебе платьеце. Покажись-ка.       Одри засветилась от радости и с радостью отошла на два шага. Чёрное платье на тонких бретельках и серый свитер интеллектуалки с широким горлом. Она была так счастлива, когда ей говорили комплименты, хотя с трудом в них верила. — И помада красивая, — заключила Эдит. — Всё-таки идёт тебе красный. — Дашь духи пшикнуться? — Ага. Ты что, для этого приехала? — посмеялась Эдит. — И чтобы увидеть отца. Он тут? — В кабинете. Он тебя очень ждал. Но сейчас к нему Лестрейд приехал. Я чай сделаю, а потом мы все поболтаем. Идёт?       Нет, не идёт. Одри солгала, что будет выбирать парфюм, и пока Эдит занималась делами на кухне, направилась прямо к кабинету, из которого доносилась мужская ругань. В такие моменты проявления (токсичной) маскулинности Одри невольно думала, что её отец чаще ведёт себя, как что-то андрогинное и бесполое — антропоморфное воплощение гениальности и неприступности. Будь это не жизнь, а какой-нибудь миф об угрюмом полубоге, умеющем читать людей по линиям на руке, он бы никогда не женился и уж точно не стал бы отцом. Женщина была бы немыслима рядом. И не потому что мешала, а потому что он сам мало мог бы ей дать. — Но послушай, мы взяли их документы! — это настаивал Лестрейд. — Флетчер торговал подделками. Представляешь, если он продал никчемную подделку сомалийцам или эфиопцам… Итальянцам. Да кому угодно! Это мотив! — Это чушь! Я всё сказал. — Да как же! Сейчас мои парни допрашивают эфиопского консула. Он, он согласился приехать. Это он звонил ему тогда! — И он мог не соглашаться, Лестрейд, у него иммунитет. Как ты не понимаешь! Он приехал, потому что невиновен. — Ну так давай! Поехали со мной. Включи свой гений и… И расскажи, что случилось. Ты указывал на Теодора Эллингтона. У него алиби, но, но история с потеряным пропуском? Брось, какой бред. И он тоже звонил Флетчеру в ночь убийства! — Они партнёры, Лестрейд. Он мог звонить ему, когда угодно. Эллингтон не при чём. — Не при чём?! Ты следил за ним! Мне, мне арестовать тебя за это? — Я следил за ним, потому что думал, что он спит с моей дочерью! Эдит очень хотела знать, кто тот парень, с которым встречается Одри. Мне хватило двух дней, чтобы понять: такой не мог встречаться с ней. А после стало интересно. Я изнывал без дела. И тут он! Манерный мальчишка, ведущий слишком идеальную жизнь. Слишком. Идеальную.       Одри погрустнела. Что значит, «такой не мог встречаться с ней»? — Знаешь что? Это! Это чушь! Всё, что ты сказал. И если ты так изнывал без дела, почему отказываешься сейчас?! — Я же сказал! С самого начала! — Слушай. Мы найдём тех, кто напал на тебя. — Это абсолютно неважно. Я всё решил. А теперь идём. Эдит захочет угостить тебя чаем.       Одри на цыпочках убежала в другой конец коридора и притворилась, что только идёт к отцу. Лестрейд вырвался из кабинета, и накал, злость ощущались в воздухе, электризуя весь коридор. Но заметив Одри, он попытался улыбнуться и узнал, как она чувствует себя теперь. Пара вежливых слов, и Лестрейд пустил Одри поговорить с отцом.       Странно, Шерлок не спешил выходить из кабинета. Обычно он старался для Эдит, старался выглядеть нормальным после того, как спасал мир или боролся с чистым злом. Полубог, покорившийся красивейшей женщине… Трои.       Одри встала в дверном проёме и не решалась заходить. Оставалась верна легенде девочке, испугавшейся отца, ушедшего в Чертоги, когда без спроса ворвалась в его кабинет. Та девочка больше не боится, взрослая Одри с ухоженными кудрями и красной помадой взяла её за руку и помогла победить нелепые страхи. Ну, некоторые из них. — Я знаю, что ты сделала. — сказал Шерлок, глядя в никуда. Он оставался в своём кресле. — Боюсь уточнить, о чем ты говоришь.       Подслушивание ругани? Встреча с Теодором? Пособничество Майкрофту? Язвительная фраза про ориентацию? Секс с Брюсом? — Всякий раз, когда кто-то берёт мой личный ноутбук, камера его записывает. «Уважение не требует ключей». Осторожность требует камер. — Звучит по-психопатски. Кого ты надеялся поймать? Маму? Поставил бы пароль.       Одри прошла в кабинет уже без сомнений. По-свойски. — Поймал тебя. Почти за руку. Нашла что-то интересное?       У Шерлока ещё были ссадины на лице, но в целом он выглядел неплохо. — Как ты себя чувствуешь? — спросила Одри. Ей очень хотелось обнять отца, но она лишь сжала кулаки и сделала шаг назад. — Неплохо. — Шерлок посмотрел в лицо дочери. — Спасибо, что спросила. Так что ты нашла? — Переписку с Лестрейдом. Слова о Теодоре. Он невиновен? Ты прислал сообщение… — А это важно? Ты идёшь с ним на свидание. Я неправ? — Как ты… — Я знаю тебя. Знаю тебя в гневе. Знаю тебя счастливую. Знаю с рождения, а значит, лучше, чем даже знаю Эдит.       Одри на мгновение обиделась. Всего пару минут назад он говорил, что Теодор не мог бы встречаться с такой как она. Что он имел в виду? — Так он не опасен? Почему ты прислал его имя Ватсону? — Опасен. Я бы сказал. Но разве тебя это остановит? Я прислал имя, чтобы Джон собрал сведения у бездомных. Это они за ним следили. Надо было говорить точнее. Что же, — Шерлок поднялся из кресла, — идём. Эдит ждёт нас. Ты же останешься на чай? — Пап! Пап, подожди, — Одри хотела усадить его обратно, но Шерлок остановился только на середине комнаты, — у меня есть… Есть улики. Данные. Показания. — Одри… — вздохнул Шерлок. — Ты послушай! Алан продавал копии, но те люди, они всё знали! Они специально покупали копии, чтобы сэкономить. А ещё… Ещё их писала моя подруга. Мартина. И я думаю, что Генри, он тоже этим занимался. Я не знаю точно… В общем, на поминальном вечере он кричал, что Алан ему недоплатил. Но Теодор, он со всем разобрался. Он заплатил ему. Это ведь мотив? Деньги. Мог Генри… Ну… — Одри. Послушай меня внимательно. — Шерлок взял дочь за плечи. Они давно не были так близки. — Я не буду заниматься этим делом. Я оставляю это Лестрейду и его людям. Это не стоит моего интереса. И твоих нервов. Сходи на свидание с тем мальчишкой. Разочаруйся. Дождись, когда галерею откроют. И живи дальше. — Но почему?! Э-это Алан! Он был такой, такой хороший! Папа! Почему ты не… — Потому что! — Шерлок повысил голос. — Я так решил. Не смей играть в детектива. Ты поняла меня? Поняла?! — Нет! Я не понимаю тебя! Ты был так вдохновлён! — Потому что это было о тебе! О твоей галерее. Я хотел увидеть тебя. Я беспокоился! И беспокоюсь сейчас, поэтому говорю: не лезь.       Одри кивнула, опустила голову, признавая поражение. Знакомое чувство. Будто папа отругал за украденные леденцы из верхнего ящика на кухне.       Шерлок знал Одри, в этом он прав. Он понял, что Одри усвоила. Кивнув с улыбкой, он пошёл на выход, дочь поспешила следом. — Пап? — Да? — ответил Шерлок, не останавливаясь. Они оба мчались на кухню, где уже слышался смех Эдит и рассказы Лестрейда. — А вот ты следил за ним, да? За Тео…дором. А ты, ты не видел его, ну, с мужчинами? — О подобном мне не рассказывали. Но если у вас правда свидание, он не гей. Или, — Шерлок задумался, — он планирует меня убить. Так уже бывало, знаешь ли. Попросит встречи со мной, сразу звони в полицию.       Одри не стала говорить отцу, что пока не уверена, будет ли это свидание. У них даже не было номеров друг друга. Ни словом не перекинулись за это время. Вдруг он просто не придёт? Этого Одри боялась больше всего. Одри лгала себе, она знала, что имел в виду Шерлок, когда сказал, что Теодор не мог с ней встречаться.       Он красив, богат, известен, образован и одет со вкусом. А Одри. Она не красивая, нет. Она всегда это отрицала. Красивая — балерина из школы. Но не Одри. Неважно, сколько раз мужчины скажут ей: «Ты красивая», «Ты очень в себе уверена, это сексуально». Это не исправить их словами, сколько угодно искренними.       Одри смотрела на Шерлока, который болтал с Грегом, с Эдит, наливал молоко в чай. Одри любила такого Шерлока, но всякий раз, едва она думала о том дне, когда он назвал другую девочку красивой, а её назвал слишком поздно, ей было больно.       Какая мелочь. Может, она слишком чувствительная? Не выросла? Да, не совсем. Взрослые девочки чувствуют свою сексуальность и знают, что красивые. Одри чувствует себя нелепо в сексуальном костюме и на шпильках. Словно малышка украла вещи из маминой спальни. Она даже не смогла надеть платье покороче на полу свидание с Теодором. А зачем? Она ведь его не достойна.

***

      Одри приехала на каникулы. Настроение было вымученно-хорошее. Она пообещала себе начать новую жизнь. Даже с юмором рассказывала о красавице Фионе. Мерзкая гадина, нуждавшаяся во внимании мужчин, потому что папа бросил её в детстве. Одри её понимала, но не прощала гнилость — неважно, какими были смягчающие обстоятельства. — Ну и естественно за ней все волочатся. Она такая, знаете, яркая. — Противная, да? — посмеялась Эдит. — Пап? Что скажешь?       «Такую, как ты, разглядит только самый достойный. И только такой должен быть с тобой». — Что сказать? Яркая девушка. Всё логично. Что мне нужно добавить? Вы сами всё сказали.       Эдит рассмеялась. Неуклюжий Шерлок. Неуклюжий папа. Какая ерунда.       «Ты должен быть собой. Ты должен быть асексуален. Ты не смел, не смел понимать, что такое «яркая девушка». Яркая девушка — я. Я. Я! Я!».

***

      Одри хотелось крикнуть это Шерлоку в лицо. Заставить сказать то, что она так хотела слышать. Хотелось переспать с Теодором, лишь бы доказать, что она может заполучить его.

***

— Вам важен внешний лоск партнёра, Одри, — сказала доктор Тавос совсем без осуждения. — Не очень. — упиралась Одри. — Мы все выбираем по внешности. Ничего особенного. Лицо, фигура, наличие волос, член, кошелёк. Мы ведь с вами реалисты, так? Интересно только, почему вы столь придирчивы? — Под руку с… Со статусным партнёром никому и ничего не надо доказывать. Тебя видят с ним. И про тебя всё ясно. — Доказывать кому?

***

— Шерлоку бесполезно говорить, — смеялась Эдит, — кстати, Шерлок, достань ещё печенье.       Эдит заваривала второй чайник. Одри не выпила и первую чашку. Чаинки, случайно просочившиеся из чайника на свободу, кружили в беззвучном вальсе, Одри не смела их тревожить.       Внутри начинала бурлить истерика, как всегда внезапно, словно паническая атака, опять. Одри ненавидела это, потому что могла наговорить кучу глупостей, заплакать, начать жалеть себя — а это хуже всего. Эти чувства было невозможно высказать кому-то, потому что стоит открыть рот, получится что-то вроде: «Вы виноваты, что моя жизнь такая» — если родителям, а если незнакомому человеку, то: «Отстань от меня, я хочу быть одна, а ты ничего не понимаешь». Поэтому Одри держала рот на замке, и слезы не лились, зато в горле было такое напряжение, что казалось, кости сломаются. — Родная? Ты в порядке? — Да. — пискнула Одри. — Я не слышу духи. Ты выбрала что-то? — Н-нет. У тебя много. Духов. — Она идёт на свидание, — сказал Шерлок, как бы говоря жене: «Посоветуй к случаю». — Оу, как, как замечательно! А с кем?       Шерлок недовольно глянул на жену, она тут же вернулась к главной теме: — Возьми Baccarat Rouge. Я принесу. — Уф, — скривился Шерлок, — запах бинтов за триста фунтов. — Не слушай его, родная, это запах для ценителей.       Шерлок тут же замолк, он ведь знал, с кем Одри идёт на встречу. А он должен быть ценителем, не мог им не оказаться.       Внутренняя истерика, маленький самосаботаж, Одри хотелось саботировать и свидание. Мама пшикнула на неё дорогим парфюмом, бессмертной классикой, и он действительно играл «больничными» нотками. И Одри странным образом нравилось это чувство. Чувство, что её уверенность в собственной неудачливости снова подтвердится. Приятно, когда знакомые сценарии повторяются. Большинство это не отслеживает, но у Одри было много времени научиться самокопанию. И самоедству.       Да, пусть мама опрыскает её странным духами. А Теодор сморщится. Одри была готова расстроиться и ночью плакать в подушку.       Завтра утром вся эта история и причина расстройства покажутся Одри ерундовыми, и она знала об этом уже сейчас, но ничего не могла сделать. У неё не было механизма выхода из этих чувств. Она не знала, как справляться с невыплаканными слезами, ломавшими шею.       Одри очень хотела уйти, иначе рисковала зарыдать, устроить семейные разборки при Лестрейде. Пару лет назад она могла бы это сделать, но не теперь. Взрослая девочка (просто с не самым послушным внутренним ребёнком) приняла волевое решение поехать обратно в город. И не испортить макияж.       Одри ехала назад и старалась подпевать песням, которые орут все, напившись в караоке. Она никогда так не делала, да и напивалась всего несколько раз, но могла представить, что в этом особенного. Очень расслабляло, а на высоких нотах было невозможно заплакать. А именно это Одри требовалось, выходя из дома, она перерисовывала стрелки пять раз, и это было весомой причиной держать себя в руках.       Перед встречей Одри заехала в кафе-мороженое и съела три шарика замороженного йогурта с шоколадным сиропом. Было ужасно. Кислый йогурт с шоколадом, как такое вообще можно предлагать людям, но это помогло окончательно успокоиться.       Одри проверила макияж: глаза так же прекрасны, помада пережила бы и войну. Она почти казалась себе красивой. Только всегда было чувство, что об этой тайне, тайне её красоты, знает только она. И даже те, кто заикаются об этом, делают это в рамках социального ритуала и одолжения. В общем, никакой искренности.       Телефон, висящий на панели машины, пискнул, оповещая о сообщении. Одри смяла стаканчик из-под йогурта и разблокировала экран, ожидая сообщения в рабочем чате. Но она глазам своим не верила, когда вчиталась. Незнакомый номер и сообщение: «В любом случае, я уже на месте, мисс Холмс». На месте? Теодор? Одри тут же открыла WhatsApp, и её догадка (надежда) подтвердилась. — «Здравствуйте, мисс Холмс. Это Теодор. Нашёл ваш номер через коллег». «Надеюсь, сегодня всё в силе. Мне стоило написать вам вчера, уточнить. Прошу прощения». «В любом случае, я уже тут, мисс Холмс». «Жду вас. И надеюсь, вы не оставите меня, словно одинокого неудачника».       Одри проверила время. Пришёл на пятнадцать минут раньше. Коктеливо опоздать не получится, надо спешить. — «Скоро буду ☺️».       «Да чтоб тебя, Одри! Ну какие смайлики! Ну всегда же надо выставить себя дурой. Ты даже не поздоровалась».       Теодор что-то печатал. Подозрительно долго. А в итоге прислал одну единственную вещь: — «🤓».       Вежливость? Решил подыграть? Может, он всегда использует смайлики, просто в первых сообщениях Одри решил быть официальным. Или это флирт? Смайлик в очках, намёк на его стильные очки в оправе на заказ — самоирония? Он на такое способен? Одри могла бы найти кучу скрытых смыслов в жёлтой бессмысленной рожице, а Теодор наверняка отправил смайлик без задней мысли.       Неважно, пора заводить машину и ехать, а не тешить себя надеждами, что это был флирт, что это может к чему-то привести. Что вообще может случиться что-то хорошее. Какая глупость, какое детство — думать, что парочка (бесконечных) неудач будут с нею всегда. Но чтобы это было не так, надо бросаться в новое, как в волну. Только это значит, что может быть больно. Она не хотела, чтобы снова стало больно.       Одри давно не была в той части города, успела отвыкнуть от поездок к галерее. Она с таким трудом вставала по утрам, в муках наносила макияж и ненавидела свою жизнь: ну почему ей надо приезжать в галерею, когда там даже никого нет? Только она, Теодор, Мартина, охрана. И Алан.       По пути на работу Одри ненавидела искусство, вообще всё, во всех формах: от наскального быка в пещере Ласко — до издевок Джона Каррена над искусством Возрождения. То, что всегда казалось ей важным, в чём она видела особую красоту рефлексии человечества; вся эта суета казалась наполненной смыслом, а на деле оказалась пустышкой и раздутым пузырём. Люди хранят старые картины, надеясь удержать в руках шелковую ниточку, по которой стоило бы идти, вспоминая метания и далёкие от истины убеждения — а не натягивать её на временные понятия. Глядя на старые портреты малоинтересных людей в музее, можно было размышлять, какой путь проделало человечество. Глядя на работы современных художников в галерее, вскоре замечаешь топтание на месте. В средствах выразительности, в цветах, в смыслах, в посылах, в издёвках, в оправдании неоправдываемого.       Одри топталась на месте, не знала, куда идти, ноги её увязли в мазуте, и уже пекло пятки. Она не видела смысла в своей работе, в степени магистра, во встречах, покупках, уходе за кудрями, в утре, в полусвидании с Теодором. В искусстве, ставшем таким же бессмысленным. Всё это ничего не значило и ни к чему не вело. Потому что непонятно было, для чего всё это.       И хотя жизнь не обещала ничего впечатляющего, а чаще только отбирала, Одри была рада приехать к галерее снова. Она давала ей хоть какой-то распорядок дня и позволяла «комфортно пристроить свою тушку», хоть и не всегда в роскоши.       А вот и кофейня. Одри так давно не тратила в ней деньги по утрам, что даже гордилась собой за случайную экономию. Пришлось припарковаться чуть дальше, чем обычно, но Одри решила, что это к лучшему: надеялась, что маленькая прогулка поднимет ей настроение. Она смотрела на себя в каждой отражающей поверхности.       Стекольная ветрина магазина редких книг. На Одри классное длинное платье на тонких лямках. «Чёрное, словно моя душа». Какое-то время Одри пыталась носить вещи более откровенные, но однажды увидела красивую девушку в трикотажной кофте на пуговицах. И её фигура была в ней прекрасна. Тогда Одри поняла, что красоту не скроешь, и она не требует надрывных украшательств.       Окна непотяного магазинчика. Длиннющее чёрное пальто. И широкая горловина дорогого (разумное вложение) серого свитера. Майкрофт говорил, что так она сходит за интеллектулаку, хотя Одри никогда не выдумывала себе никакой образ.       Телефонная будка. Красные губы Одри, единственная яркая деталь, почти терялись в его стеклах.       Подходя к месту встречи, Одри подумала, что стоило взять другую обувь, но тогда пришлось бы искать иную сумку. Она слишком много думала.       Стёкла той самой кофейни. Бездомная в изодранной кофте. Одри дёрнулась и схватилась за сердце. Это словно было воплощением кошмара — илистое дно, от которого не оттолкнуться. Она на песчинку секунды спутала себя с женщиной, ошивавшейся у кофейни. И откуда она тут? В этой части города бездомных не бывает.       Одетая в протертые джинсы, дырявую кофту и перчатки с оторванными пальцами — она смотрела на Одри, и казалось, ненавидела. Тощая, почти костлявая, джинсы не спадали чудом. Глаза отдавали жёлтым. Вот, у кого не сложилась жизнь. У неё. Одри такая гадкая, что ещё смела на что-то жаловаться. — Холмс? — вдруг заговорила бездомная. У неё почти не было зубов, и это мешало чёткому произношению. — Прошу прощения? — изумилась Одри. — Откуда… — Меня отец ваш, отец просил. Следить. Просил. — Эм, — Одри оглядлась по сторонам, — за мной? — За этим. Тем. За как его. Красивым. — она кивнула на кофейню. — Он там сидит. Вы сюда ходите. Ну сюда. Он там сейчас. — Э, э да, — растерялась Одри, — простите, а что… — Не ходите. Не ходите, мисс. Мистер Холмс просить смотреть за ним. Я видела их у галереи в ту ночь. Он на него ругался. Той ночью. Или вечером… Он кричал. На того. На мистера. В ту самую ночь.       Вся дерганная, она не была здорова, а спутанная речь выдавала опьянение или давнее поражение мозга наркотиками — на зависимость указывали дрожь и скрюченные пальцы. — Отец попросил вас сказать? Этого быть не может, простите. — Я-то знаю, мисс.       Уже ничто не казалось Одри необычным. И даже разговор с бездомной, пришедшей к кофейне, словно в надежде поймать Одри, не был чем-то обескураживающим. Эта девушка чувствовала себя лишней, привыкшая скрываться у мостов и в метро, у помоек супермаркетов. И ещё бог знает где. Своего рода подвиг, что она пришла сюда средь бела дня, когда вокруг так много «чистеньких» людей. Это во имя уважения и благодарности к Шерлоку? Одри не знала, на каких условиях отец собрал свою «сеть». — Кричал на кого? На Алана? — Да-да, мисс, в тот самый день. В ночь. Мисс. — Вы перепутали. — не уступала Одри. — Наверняка. И мой отец знает, что мы встречаемся сегодня. Будь всё так, он бы меня не пустил. — Да, но мистер Холмс не знает…       Бездомная замолкла и прижала подбородок к груди. — Мисс Холмс? — окликнул знакомый голос. — Всё в порядке?       Одри обернулась. Теодор, ей было трудно поверить в наговоры о нём. Одри смотрела то на мужчину, то на девушку, заствышую от его появления. — Мистер Эллингтон! — опомнилась она. — Добрый день. Прошу прощения за опоздание. — Это всё часть кокетливого обаяния. Прошу прощения, мисс? — он обратился не к ней, к бездомной. — Всё хорошо?       Бездомная лишь глянула на Одри и тут же потупилась. — Бутылки собираете? — он кивнул на пакет рядом с мусорным баком. Одри не заметила, что у девушки были пожитки. — И за сколько их нынче берут?       Девушка молчала. — Возьмите.       Теодор достал из кошелька купюру, слишком крупную, чтобы она сошла за желание отделаться от бездомной поскорее. — Она наркоманка, — шепнула Одри, намекая на опрометчивость.       Теодор кивнул, но деньги не убирал, держал протянутыми, словно кусок рыбки для дикой облезлой кошки. Бездомная не хотела брать подачку, хотя с деньгами могла не собирать бутылки добрых дней десять.       Теодор свернул купюру в трубочку, прошёл мимо Одри и всунул в отверстие для окурков на мусорке. — Вот. Не в вашем положении отказываться от помощи. Мисс Холмс? — Теодор обернулся. — Идёмте. Я пил лишь воду, ожидая, и обещал бариста, что скоро всё возмещу.       Он взял Одри за локоть и потянул за собой. Уже на входе они оба обернулись, бездомная взяла деньги и поспешила убраться. Одри заметила, что Теодор вздохнул с тем же облегчением, что и она. — Это было очень благородно, мистер Эллингтон. — сказала Одри с улыбкой, занимая удобное кресло в дальнем углу. — То что помогли ей.       Теодор не спешил садиться, сначала снял свое пальто. Одри обратила внимание, что в нём он был в тот день, когда они нашли Алана.       Теодор смотрел на неё вопросительно. Заметил разглядывание? Одри с трудом не отвела взгляд. Чего он хотел? Одри совсем не понимала… Пальто! Её пальто! Он хотел его повесить. Не перевелись её джентльмены. Одри поспешила вылезти из него, суетливо и неуклюже, заламывая руки. Теодор ждал её с улыбокой. — Спасибо. — Одри прокашлялась. Теодор разобрался с одеждой и сел напротив. — Я никогда не знаю, как поступить, — она вернулась к теме, — в таких ситуациях. Мне жаль этих людей, и я хочу помочь. Но никогда не знаешь, купят они поесть или… Вы понимаете.       Теодор понимающе, согласно кивнул: — Моя младшая сестра была наркоманкой. Никому не пожелаю выбирать гроб для девочки, которая делилась с тобой всем на свете. — он улыбнулся, но губы его дрогнули. Было видно, что эта тема для него особенно болезненная. — Та девушка, на улице, умирает. Я бы сказал, гепатит В, судя по жёлтому цвету скляр. Если её последние дни скрасят наркотики, — он замолчал, — пусть будет так. Но если вы не обремлены той же сентиментальностью, что и я, можете купить им еды, а не давать деньги. — Сколько ей было? Вашей сестре. — не самый тактичный вопрос вырвался сам. — Простите, можете не... — Двадцать. — спокойно ответил он. — Изучала музыку в Кембридже, в школе была гимнасткой. Всякий раз хочется кричать родителям, которые так гордятся почётными грамотами детишек: «Это не данность! Боритесь за них до самого конца».       Бариста принёс меню, но они молчали. Смотрели друг на друга и думали о своём. Или об одном и том же. Какой была его семья? В нём было столько выверенного — намеренно или нет — трудно представить, как маленькая девочка бежит к нему: «Тео! Тео! Послушай!», а он обнимает её и внимательно слушает. Его слова про родителей. Столько ли они были из-за его сестры или скорее из-за него самого? — Чёрный кофе. — он нарушил молчание ради подошедшего бариста. — Не разбираюсь в способах варки и зёрнах, просто удивите меня.       Когда он появлялся в галерее, одетый в модное пальто, тем более красное, в больших очках и костюме со смелым акцентом, Одри думала, что он должен разбираться в кофе и пить какую-нибудь модную альтернативу. То, что он ничего в нём не понимал добавляло обаяния. Зачем мужчине разбираться в мелочах. В них, впрочем, и Одри не разбиралась. Заказала как всегда латте с мятным сиропом. — А зачем вы пригласили меня, мистер Эллингтон? — она решилась спросить и ждала, разумеется, слов хотя бы о каком-то интересе. — Теодор. — неожиданно поправил он. — Мне нравилось отыгрывать с вами сцены из романа Джейн Остин, но я думаю, можем вернуться в 21 век. — Разыгрывать со мной? — посмеялась Одри. — Это у вас флирт такой? — Думал, вы заметите, что мою фамилию вы произносите чаще остальных. Одри. Я пригласил вас, чтобы обсудить будущее. У вас прекрасное образование, но вам очень не хватает вещи, без которой в нашем деле не преуспеть. Ещё при первой встрече я увидел в вас харизму при полной коммуникативной некомпетентности.       «Нет, это не свидание. Определённо точно не оно, даже на половинку, даже на четверть — подумала Одри, — Брюс был прав, пустая трата косметики».       Она прокашлялась: — Это так бросается в глаза? — Большинству — нет. Люди не умеют общаться. В массе. Однако вы не можете себе этого позволить, вы работаете с искусством и его продаёте. Когда к вам придёт капризный клиент с беременной привередливой женой, тогда ваша необученность даст о себе знать. — И что меня выдаёт? — Одри прокашлялась, надеясь сохранить спокойствие. — Обидчивость, — ответил Теодор ровным голосом, совсем без нот нравоучений, — вы выбираете обидеться там, где надо твёрже стоять на ногах и не терять самообладание. Вы раз от раза выбираете быть жертвой, верно? Жертва на то и жертва — чтобы ею быть. — Вы ничего обо мне не знаете, — насупилась Одри. — Не знаю. — согласился Теодор. – Однако я вижу, как вы себя ведёте в коллективе. Это не страшно, будь вы смотрителем в выставочном зале. Но вы слишком неординарны для такой незначительной роли. Вы нужны на аукционах, на крупных сделках. Нужны в консульствах и посольствах, в гостиных Белгравии. — Это лесть? Лесть всегда пустое. — Отнюдь. Вы яркая девушка с хорошим вкусом и образованием. Вам нужно помочь. — Помочь? — зачем-то повторила за ним Одри, просто чтобы казаться не уязвлённой.       Неужели Теодор смог разглядеть в ней, ту, о которой не знал никто, кроме самой Одри? Он человек редкой доброты?       Но Теодор поспешил разочаровать Одри: — Алан просил меня поговорить с вами об этом. — он отпил кофе и одобрительно хмыкнул. — Уже давно. Вы очень ему нравились, Одри.       Увы, девочку Холмс разглядел человек, убитый в собственной галерее. Убитый ни за что. Ни деньги, ни экспонаты, убийца ничего не тронул. Четыре пули. Жестокость. Кому это было нужно? Он был такой хороший… Как мало людей, которые видят не социальные проявления, а их болезненные причины. Он видел, как ей плохо и хотел помочь. Как давно никто не хотел ей помогать.       Одри свело подбородок свело, и она отчаянно зашмыгала носом. — Одри? Простите, если я. Я не хотел задеть вас. Хочу сказать, что обидеть можно только того, кто сам обижаться рад. — Я не обижена. — возразила Одри. — Я благодарна. Теодор, вы знали его гораздо лучше, он правда был таким, таким дбрым? — Для кого-то — да. — Теодор хмыкнул. — Вы ведь понимаете, мы все злодеи в чьей-то истории. — Поверить не могу, что его убили. — Одри тяжело вздохнула — Какая нелепость. Всё там нелепость. —Теодор попросил бариста принести для неё воды. — Это больно? Как думаете? — Что же? — Выстрел. Умереть так. — Да. Пуля не нож. Ножевое ранение иногда не замечаешь, настолько оно может быть безболезненным. Пуля это всегда ужасная боль. И хуже всего то, что ты не умираешь сразу.       Одри поморщилась, думая, какого было Алану, а потом пришло осознание слов, сказанных Теодором. Она не Шерлок и не придала бы значения, если бы не все подозрения вокруг его роли в этой истории. Если бы его имя то и дело не упоминалось. Теодор заметил её обеспокоенность: — Люблю читать разные треды на Reddit. — спокойно пояснил он.       У него на всё был ответ. На всё! Алиби с Сэм (-ом), надо же, он отправил его (её) домой через час после убийства. Он опоздал на работу из-за бурного ночного свидания, его пропуск был утерян неделей ранее, и это действительно запротоколировала служба охраны. И даже теперь, объяснив тонкости ножевого и огнестрельного ранений, он нашёл, что сказать. Reddit! Одри вынесла оттуда много бесполезных знаний, но как же удобно Теодор сослался на него.       Одри очень хотелось его оправдать. Встречаться с ним после всего, после предостережения Ватсона, пусть его беспокойство не оправдалось, какая глупость, и Одри не могла найти причину, почему пришла. И пришла ради чего?! Ради учительской отповеди? Она, пожалуй, знала свою мотивацию, этот мужчина ей нравился, но она намеренно игнорировала свои чувства — словно нелюбимого уненика, хотя во всём классе только он имел правильный ответ.       Теодор, слишком красивый, чтобы быть правдой, смотрел на неё внимательно. Его зелёные глаза рассматривали каждую родинку и считали реснички, смущая любопытством. Он не наклонялся и не тянул к ней руки, но его взгляд — это было самое острожное проникновение в личное пространство, и этот захват территории невозможно остановить.       Пахло кофе, играла ненавязчивая музыка. Люди приходили и уходили, а они были поглощены друг другом. И очень хотелось засмеяться и кокетливо поправить волосы, и чтобы он смотрел с восхищением и чуть-чуть не верил, что она согласилась пойти на свидание с ним. Но в Одри не хватало лёгкости, а в нём — ответного интереса. И свидания не похожи на персональный тренинг.       А ведь заведи он сейчас какую-нибудь глупую беседу или разговор о нелюбимых картинах, Одри могла бы забыть о слежке отца, о криках Лестрейда, о невнятных словах бездомной. Она бы всё ему простила. Не смогла стерпеть только его равнодушие к ней. И высокомерие. Три минуты назад он читал Одри нотации, как следует жить, а сам кричал на Мартину. И Алана — в вечер убийства. И кто из них некомпетентен в коммуникации? — Теодор, вы весь такой возвышенный и сотканный для искусства. Как же вы можете повышать голос на женщин? — язвительно говорила Одри. Он взаправду растерялся и даже разорвал контакт глазами. — Вы о нашей недомолвке с Мартиной? Это личный вопрос, мисс Холмс, — он взял себя в руки и вновь был спокоен, — Одри. Мне следовало догадаться, что подруги таким делятся непременно. — С Аланом тоже был личный вопрос? — не сдавалась Одри. Теперь контакт глазами не разрывала она. — Знаете, что сказала мне та бездомная? Что видела вас с ним в вечер убийства. И вы ругались. Что он вам сделал? Что вообще мог Алан кому-то сделать?!       «Мы все злодеи в чьей-то истории». Алан ведь не мог оказаться злодеем в истории Теодора? — Одри. Вы дорожили Аланом. Я знаю. — А вы, похоже, нет. Вы были в галерее в ту ночь? — Оу. Мы играем в детектив? Папины гены? — усмехался Теодор, но беззлобно. — Одри, послушайте меня сейчас очень внимательно. Вы были по-своему дороги Алану. И вы хороший работник, поэтому мне бы хотелось оставить вас в галерее. — впервые Теодор наклонился ближе и заговорил тише. — Шантажировать увольнением собрались? — Отнюдь. Мне бы хотелось, чтобы между нами не осталось недопонимания, и ничто не мешало сотрудничеству. Я действительно был в галерее. Но вечером. А не ночью. И я действительно ругался с Аланом. — Одри набрала воздух для возмущения, но Теодор приложил палец к губам, уговорив ещё помолчать. — И причина ссоры была та же, что и с Мартиной. — Ну и какая? — недоверчиво спросила Одри. — Я покажу. Но придётся не совсем законно проникнуть в мой офис. В галерее. Ведь вам интересно?       Ну конечно, да! — Вы ругались с Аланом в тот же день, когда его убили. Думаете, я с вами пойду куда-то? — Напишите всем знакомым, куда идёте. Отцу. Скажите вызывать полицию, если не объявитесь через час. Можете дать мой номер, я не возражаю, если вам будет спокойнее. — Это что, спасёт, если меня пристрелят? — Нет. Но я думаю, если с вами что-то случится, и об этом узнает Шерлок, смерть — это лучшее, на что сможет надеяться обидчик. Поверьте, я понимаю это. — Мой отец знает, с кем я. Сам догадался, что у нас встреча. Мне ни слова не пришлось говорить. — Тогда Шерлок Холмс воистину оправдывает свою репутацию.       Следуя за Теодором прочь из кафе, знакомым путём, которым Одри каждое утро шла на работу, она как никогда понимала, почему инстинкты человека ставятся под сомнение. Внутренняя кошка шипела и хотела убежать на светофоре, но Одри усмиряла её и послушно шла за мужчиной, который был такой недоступный, противоречивый и подозрительный, что от отчаяния сжимались кулаки.       Они вошли в аукционный зал, перекидываясь вежливыми фразами, и не медля пошли к коридору, ведущему в здание галереи. В аукционном зале несколько человек готовили предстоящие торги. Они болтали и смеялись, Теодор и Одри помахали им в знак приветствия, и тогда Холмс увидела среди них Брюса. Обычно весёлый и расслабленный — Одри показалось, что тогда он нахмурился. Не удивился, нет, именно нахмурился. Одри, шедшая за Теодором, как послушная деточка, не изумила его, он не задавался вопросом, почему это они идут куда-то вместе. Он был недоволен. Или Одри показалось? Она не смогла задержать на нём взгляд или на ком-то ещё, Теодор шёл быстро. — Как бы не поползли слухи, — вздохнула Одри.       Они добрались до опечатанной двери, Теодор возился с замком, чуть замешкав с поиском электронного ключа. — Какие, Одри? — буднично спросил он, как бы и не ожидая ответа.       Дверь была открыта, Теодор сделал шаг в сторону, готовый пропустить девушку вперёд.       Одри обещала отцу не лезть… В расследование. А тут она всего лишь… Что она там делала? — Может... Может, это неправильно, — неуверенно сказала Одри, держа руки в карманах огромного чёрного пальто.       Теодор часто заморгал, наклонив голову чуть вбок. Он чуть раскрыл рот, будто нашёл, что ответить, но в последний момент передумал и вместо этого сказал: — Ах, вы подумали о «таких» слухах. Это... Это рабочая встреча, мисс Холмс, — он прокашлялся, — Одри. Прошу прощения, если вы решили...       Одри не сразу поняла, почему Теодор так смутился. Но вдруг ей стало ясно: он решил, что она не просто волновалась за слухи, но ожидала реальных оснований для них. Она вмиг покраснела и решительно опровергла его предположение: — Я не! Я лишь! — Одри прошагала к двери, нагнулась и под полицейскими лентами прошмыгнула в следующую комнату. Уже там, в тёмном помещении она заявила: — Я, знаете ли, волнуюсь! Вы то и дело всплываете в этой истории!       Одри обернулась, прокрутившись на массивных каблуках, и посмотрела на Теодора, силуэт которого выделялся на фоне светлого коридора. На его лице была странная, довольная улыбка победителя. Он кивнул. Приподнял полицейскую ленту. Вошёл в помещение к Одри. И медленно закрыл за собой дверь.       Стало темно. Вновь заскреблась внутренняя кошка. Одри была одна в темном помещении, где несколько дней назад убили человека. Она нащупала ключи в кармане и зажала самый острый меж пальцев, будто умела бить кулаком — хотя отец всегда говорил ей бежать, если противник мужчина, а не пытаться драться. Одри не хотела подозревать Теодора, но благоразумие! Простое благоразумие!       Лицо Теодора подсветил экран телефона. В рабочем помещении было темно, свет едва пробивался через дальнее окно и едва достигал коридора, в котором Одри была с Теодором одна. — Дверь! — воскликнула она, глупо и неуклюже. — Дверь запрета? — Одри, — с умилением отозвался Теодор, не отвлекаясь от телефона, — она открыта. — заверил он и тут же открыл дверь в подтверждение. Зажёгся свет. Он включил его в приложении, которое специально разработали для галереи.       Одри поморщилась от света, а Теодор убрал телефон в карман пальто. Он улыбался, глядя на неё, но просто вежливо — никакой довольной улыбки победителя. Одри тихо выдохнула: может, ей показалось, что Теодор сманипулировал ею, заставив добровольно шагнуть в темноту, а значит и ухмылка была плодом воображения. Годы с Шерлоком, когда надо было остерегаться, давали о себе знать. — Я оставлю эту дверь открытой, — в подтверждение намерения Теодор тут же толкнул её от себя, — будете убегать, срывайте полицейские ленты, не сомневаясь. — А если коллеги увидят? Увидят, что мы здесь. По открытой двери. — И что они сделают? — посмеялся Теодор. — Идёмте, мисс Одри, поговорим у меня в кабинете.       Теодор прошёл вперёд и на ходу снял пальто. Он иногда поглядывал на неё, оборачиваясь. — Одри, скажите, у вас есть причины опасаться чего-то в моей компании? — Я ведь сказала. Вы, Теодор, вы то и дело всплываете в этой истории. С убийством. — А раньше вы осуждали отца за столь скорые выводы о моей причастности. — Раньше я не знала, что вы кричали на Алана в день убийства. — Это мы сейчас же проясним.       Теодор вошёл в свой кабинет и включил свет. До этого Одри никогда не бывала у него, к нему вообще заходили только самые богатые клиенты, там они подписывали бумаги в сопровождении толпы юристов и выпивали виски. К довольной толпе присоединялся Алан, перекидываясь парой дружелюбных слов. Если сделка была крупная, Алан собирал сотрудников в общей комнате, где они открывали шампанское и отмечали успех. К маленькому празднику коллег Теодор не присоединялся. Всегда оставался у себя в кабинете, ссылаясь на работу с договорами. — Оставьте дверь открытой, — попросил Теодор, когда Одри вошла следом. — Если вам так будет спокойнее.       Одри послушала его, совсем не понимая, что своей заботой он снова подчинил правила себе. Она огляделась. Кабинет Теодора был безлик — куда больше можно сказать, опираясь на его внешний вид и выбор художников, чем по выбору обстановки. Дорогая мебель, минимализм, несколько картин от друзей-художников, виски, перелитый в дизайнерскую бутылку, и абсолютный порядок на рабочем столе. Ни фотографий, ни безделушек. Его кабинет был как пример интерьера со страниц каталога, который можно заказать онлайн. Ничего личного. Впрочем, Теодор вёл свою практику, может, все личные чувства он оставлял там? — Выпьете? — предложил он. — Только воды. Теодор? — Да? — Почему вы согласились работать в галерее, если у вас частная практика? Вы же успешны. Не карьера — мечта. — Так сложились обстоятельства, — лаконично ответил он и принёс Одри бутылку воды. — Подумал, вам будет спокойнее, если она останется запечатана.       Он то ли был искренний, то ли насмехался над страхами Одри. Одна фраза, а она уже считала свою предосторожность глупой.       Убедившись, что Одри всем довольна, Теодор молча подошёл к неудобному на вид дивану и, размяв плечи, отодвинул его от стены. — Ой, а вам помочь? — забеспокоилась Одри. — Нет-нет, — отозвался Теодор и зашипел от резкой боли. — Простите, потянутая мышца, она всё ещё даёт о себе знать.       Одри беспомощно прижимала к себе бутылку воды. В момент, когда Теодор двигал диван и хмурился от боли, она видела в нём мужчину. Он всегда казался ей привлекательным, но мужчину, который возникает в голове, когда кто-то заводит разговор о мужественности, видела в нем теперь.       Теодор всегда вёл себя несколько манерно и выверенно, казалось, его жесты и мимика, даже интонации были разучены. Его отрепетированные повадки и слишком модная одежда отвлекали внимание от мужественности, скрывали её. И такой человек был немыслим в отношениях с женщиной. Или мужчиной. Вообще в любых отношениях. Он стоит над этим. И покорится только... Красивейший женщине (или мужчине) Трои. Кажется, Одри уже думала о подобном сегодня? — Что вы делаете? — Хочу прояснить, — он начал доставать что-то из-за дивана, — неясные моменты.       Одри даже чуть нагнулась, надеясь скорее увидеть, что же там такое. Хотелось верить, что не ружьё. Наконец, стало ясно, какую тайну Теодор хранил в секрете. Картина. В классической деревянной раме. Он достал её и разместил на диване.       Картина отличалась от тех, которые выставляли в их галерее. Похожая одновременно на полотно экспрессиониста и наследника эпохи Возрождения. Пейзаж напоминал Испанию, а краски были яркие, словно солнце вылили на полотно, как апельсиновый сок. Одри всегда казалось, что такие картины это слишком банально для этого вычурного мужчины. — Мисс Холмс, — он встал рядом и непривычно тяжело вздохнул, — Одри. К сожалению, у нас трудности, вызванные трагедией, поверьте, мне тоже непросто переживать смерть Алана. Я верю, что однажды это дело будет раскрыто. А до тех пор, я не хочу, чтобы подозрения и разногласия затрудняли нашу работу. Видете ли, мисс Холмс, Одри, наша ссора в день, в вечер убийства Алана, она произошла из-за этой картины. — Эм, Теодор, — Одри вопросительно посмотрела на него, — может, мне не хватает компетенции. Но ведь это, это дешёвка. — Это копия. И вы правы, Одри, она ужасна. — Копия? — Вы ведь знаете, что наша галерея торговала копиями? Но только с теми, кто заинтересован. Полагаю, это вам известно? — Да, я, об этом я знала. А эта картина... — Была моей. Позвольте занять у вас немного времени и рассказать с начала.       Алан занялся продажей копий много лет назад, когда увидел в этом прибыльную бизнес-модель. В то время копии ассоциировались только с криминалом и обманом — Алан сделал это легальным и прозрачным, со всеми документами, с договоренностями с художниками (хотя в этом случае прозрачность не всегда была гарантирована).       Даже при наличии документов, разрешений и договорённостей бизнес копий не был тем делом, о котором можно было бы говорить открыто и с каждым клиентом. Постепенно продажа копий заинтересованным лицам стала чем-то вроде закрытого клуба, в который можно было войти только по рекомендации уже существующего члена и друга галереи. Сделки и идеи приходили во время весёлых бесед с выпивкой, зачастую после сделки по покупке реальной картины.       Однажды, выпивая с клиентами из Эфиопии, Алан упомянул, что в коллекции Теодора имелась картина известного испанского художника Мигеля Барсело. Из раннего творчества. Уже на следующий день Алан подошёл к Теодору с просьбой дать картину для написания копии. «Мартина работает быстро и аккуратно», — обещал Алан. «Это важные клиенты, ты же знаешь», — уговаривал он.       Уже передавая картину Мартине, Теодор знал, что ничем хорошим это не кончится. Никогда прежде он не был так расстроен, что интуиция его не подвела. — Но мне вернули это. Чёртову! Копию! Дешёвку! — Теодор вспылил, и Одри отошла на шаг. Никогда прежде она не слышала, чтобы интонация Теодора давала сбой. — Всё из-за неё. Из-за этой картины. Из-за неё я… Срывался на крик. Мне совестно, это недостойное поведение, и я извинялся перед Мартиной. А вот перед Аланом уже не смогу. Поймите, Одри, эта история не даёт мне покоя.       Было видно, что Теодор не хотел срываться на эмоции, но давалось ему это с трудом. Всегда выверенный по струнке, с отработанными интонациями и жестами, он таял, как кубик сахара, кинутый в кипяток. — Я понимаю. — тихо ответила Одри. — Картина Барсело это несколько десятков тысяч долларов. — Сейчас эта картина оценивается в четверть миллиона. Но она была дорога мне не из-за цены. — с каждым словом голос его наливался ртутью, становился ядовит и тяжёл. — Когда я вытащил её из сумки и понял, понял, что это подделка. Что это не она… Посмотрите в правый нижний угол, — он указал пальцем, а сам оставался неподвижным, каменным, — там ничего. А должен быть отпечаток моей руки. Я был в мастерской Барсело, когда картина сохла. А я дурачился, хотел рассмешить, одного человека. — он осёкся, решив не раскрывать все детали сразу. — И я так увлёкся, что испортил картину, едва не упав на неё плашмя. Барсело было в ярости. И мне пришлось купить её. Моя первая картина.       Теодор посмотрел на Одри с доверчивой улыбкой. Он рассказал вещь важную, и разговор об «одном человеке» навивал ему добрую грусть.       Он сказал так мало, но сообщил так много. Дурачился. Теодор мог? Он способен на такое? Купил дорогую картину. Всё же из состоятельной семьи? — Мне жаль, Теодор. Особенно, если картина напоминала вам о важном человек. — Да. Алекс. Простите, возможно, вам не нужны подробности моей жизни...       О-о-очень нужны! — ...но я хочу, чтобы вы понимали, насколько эта картина важна для меня. Надеюсь, зная это, вы простите мне эмоциональность, которую я позволил себе. В день смерти Алана.       И тогда он начал свой рассказ. Теодор и Алекс были студентами, когда поехали на каникулы в Испанию. Они занимались хайкингом, рассматривали архитектуру и ели паэлью с креветками каждый день. Они были по-настоящему счастливы и беспечны, не ценили денег, потому что не знали им цены, зато очень ценили друг друга.       Когда Теодор испортил новую картину, Барсело кричал проклятия на испанском, казалось, что совершено непоправимое, но Алекс… «Этот смех, Одри, такой лёгкий и добрый. Я тогда понял, что мне всё простится, и я всё смогу исправить». Он купил картину, и тогда они договорились, что она будет висеть в их доме.       Полное смеха, счастья, солнца и любви время они вспоминали ещё очень долго. Казалось, что все воспоминания об их отношениях состояли из разговоров про путешествие в Испанию.       Их отношения чуть-чуть не дотянули до второго Рождества. Первое они провели порознь на телефонах, неустанно отсылая друг другу нежные строки. Семья Теодора не была готова принять незнакомого человека, который в общем-то не отмечал этот праздник; второе Рождество… Пришлось потратить на то, чтобы забыть друг друга.       Алекс, плод любви ведомой англичанки и турецкого бизнесмена. Отец вштыки принял саму идею отношений с Теодором, а далеко идущие планы пары приводили его в ярость.       Выносить всё это было тяжело. Теодор не хотел сдаваться, был готов бороться, но Алекс… Нет, это было слишком. Болезненный, невозможный шаг был сделан. Не каждый может выдержать давление, шантаж и крики отца. Отца, который мог лишить всего. Отца, который мог увезти обратно в Турцию и никогда больше не отпускать в Лондон.       В их последнюю встречу Теодор пообещал, что не забудет лето в Испании, радостный смех и мечты, которыми они делились, лёжа на пляже после огромной тарелки паэльи; и клялся, что картину непременно сохранит. — Это было поспешно обещание юного максималиста. Но обещание есть общание, а я его не сдержал. — закончил рассказ Теодор. — Её подменили: Мартина, Алан, клиент, я не знаю. Главное, что её теперь нет.       Одри не знала, что ответить. С ней поделились чем-то настолько важным, что дело было не в том, кому это рассказали, а сколько это носили в сердце. Одри понимала, что Теодор рассказал это не ей, он не ждал, что эта девушка проникнется и что-то поймёт о нём. Он рассказал это ради себя. Потому что это никто не знал. И теперь Теодор жалел о сказанном. Одри знала: жалел. Его белые идеальные щёки чуть порозовели. Подтверждая её догадку, Теодор сказал: — Простите, Одри. Мне стоило ограничиться словами о подмене. Но надеюсь, теперь вы понимаете меня. — Всё в порядке, Теодор. Иногда всем надо выговориться. Вы заявили в полицию? — Алан был против. Он клялся, что не знал о подмене, чуть не в ногах у меня валялся, — фыркнул Теодор. — Говорил, что полиция подорвет наш имидж. Конечно, пусть лучше у нас из-под носа забирают оригиналы за бесценок. — он тяжело вздохнул и потёр усталое лицо. — Я попытался разобраться сам, но результат не утешал. Алан недоговаривал. И я надеялся, что в тот вечер, тот самый вечер, когда его... Убили. Тогда я надеялся, что он наконец расскажет, в чём дело. — Но ведь вы были на свидании. — настороженно напомнила Одри. — Отправился туда сразу после разговора с Аланом. Как раз после работы. — Простите мою подозрительность. Но свидание, когда у вас такое тяжёлое время? — Люди по-разному снимают стресс. — недовольно отозвался Теодор. — Иногда цинично. — Значит Сэм это просто способ снять стресс?       Невольно Одри прозвучала, как ревнивица, допрашивающая нового приятеля. Теодор чутко уловил это, но ответил отнюдь не коктеливой улыбкой, а сдвинутыми бровями и задранным подбородком. — Да. Одри. Снять стресс. А Брюс?       Она смотрела ему в глаза секунд пять, а потом с легкой душой ответила: — А Брюс — для здоровья.       Теодор медленно поднёс руку к подбородку и так же медленно покивал. Они стояли на одной линии на расстоянии двух шагов, смотрели друг на друга. А потом Теодор растянулся в улыбке и тут же засмеялся. И Одри вторила ему, захохотав громко и свободно.       Напряжение ушло, будто кто-то открыл форточку, дышать стало легче. Они прекратили смеяться, но ещё улыбались, и стало неловко, но это была приятная неловкость. От неожиданного акта доверия. — Надеюсь, теперь вы не будете меня подозревать, Одри. И если у вас появятся какие-то сомнения, я буду рад их развеять. Я понимаю, что в этот раз слишком много обстоятельств сложилось против меня. — Спасибо, что поделились. И мне очень жаль. — Может, оно к лучшему. Всегда наступает момент, когда необходимо отпустить прошлое. А нам надо двигаться дальше. Просто я не был готов расстаться с этой картиной так. И всё ещё надеюсь, что она найдётся. — А я не была готова к смерти Алана. И надеюсь, что его убийцу скоро поймают.       Теодор ободряюще похлопал Одри по плечу кончиками пальцев. Сближаться он не спешил. — Теодор, что мне делать? — отчаянно воскликнула Одри. — Что мне делать, если галерея не откроется? Если новый владелец решит меня уволить? Что мне делать сейчас? У меня ничтожный опыт, нет связей, куда... Как...       Она не планировала раскрывать Теодору свои переживания, но атмосфера доверия и расслабления сработала против неё. Как после долго напряжения непроизвольно текут слёзы, так Одри непроизвольно поделилась страхами, в которых не признавалась даже психологу. — Мне казалось, — зачем-то продолжила она, — что стоит закончить бакалавриат, и начнётся та самая жизнь, интересная, приятная. Не началась. Думала, она начнётся после магистратуры. Нет! Я думала, что мне будет спокойно и легко, как только я найду постоянную работу, но! Нет! — Одри запрокинула голову и тяжело вздохнула. — Просите. Зря я... — А если я предложу вам работу? — перебил Теодор. — Это решит ваши проблемы? Хотя бы часть. — Работу? — Поможете мне в работе с новым клиентом. Из личной практики. Обещаю, что всё будет оформлено официально. Вы ведь сейчас не заняты на аукционе? — Теодор, это, это такой опыт! — едва не пискнула от счастья Одри. Её не пускали к статусным клиентам, а Теодор давал редкий шанс. — Но почему вы даёте эту возможность мне? — Вы были дороги Алану, а я вижу в вас потенциал. И вы попросили меня. — Я не просила. — Ваша беда, что вы не умеете просить помощь прямо. А ведь это не стыдно. Одри. Тогда в среду?       Теодор предложил выпить кофе, но Одри решила, что не стоит задерживаться, её не должно быть слишком много. Мужчина стал ей понятнее, и этого оказалось достаточно для одного вечера.       Они шли к выходу и болтали в лёгком настроении, позабыв о проблемах и потерях. — Одри, позволите сказать? — обратился Теодор у выхода из здания галереи. — У вас прекрасные духи. Аромат для ценителей. Не знал, что вы разбираетесь в парфюме. — Если честно, — Одри помолчала, — я тоже не знала.       Ещё пара вежливых фраз. Улыбки. Взгляды. Выходя из галереи, Одри была очарована. Ей стало казаться, что они сблизились, почти стали друзьями, между которыми непременно есть напряжение, которое рискует ударить током, едва они останутся наедине с бутылкой розе.       Она сделала шаг на улицу, и прохлада вечера остудила пыл, напомнила о здравомыслии. Фотография, где Теодор целуется с молодым мужчиной. Сэм. Алекс, отец, который был против этих отношений. — Теодор, можно вопрос? — решилась она на прощание. — Вы ещё любите того человека? Алекс...а. — Нет. — подкупающе легко ответил он. — Но это очень важная для меня история. Спасибо, что отнеслись к ней с деликатностью. — сказал Теодор, и у Одри не осталось выбора. — До встречи. — ответила она и приняла: придётся быть деликатной.       Одри ехала домой и снова подпевала радио, представляя, что она в караоке. Она расстроилась, хотя повод был смешной. Судьба не дала ей отдаться чувствам, обрадоваться так, чтобы трепетало в груди, чтобы пустота в голове и чувство свободы во всём теле, до самых кончиков пальцев. Одри нужно сдерживаться, одергивать себя, напоминать, что ей нельзя, нельзя влюбляться в этого человека.       Счастливая, лёгкая жизнь не началась после бакалавриата, после магистратуры, после устройства на работу. И всё меньше было надежд, что она наступит, когда Одри встретит любовь.       Она совсем не много пострадала по этому поводу, а потом подумала: «Да ладно. Не впервой».