Осколки

      Хосок накрывает колени Чжухона красным клетчатым пледом. — Да зачем? Я все равно ничего не чувствую, — вздыхает Ли. Его комнату освещает тускло-желтый свет солнца ранней осени. Там, за окном, настоящая красота из миллионов оттенков оранжевого — самое время для прогулки. — Все ты чувствуешь. Выше колена же чувствуешь, — возмущается Хосок, прикрывая рукой огромный зевок. — Ну и что? — Хосок цокает. — Опять начинается? Ой, я совсем забыл надеть на тебя ботинки. — И на несколько секунд выходит из светлой однотонной комнаты.       Чжухон вздыхает. Глупости какие. У него все равно ноги не замерзнут. Потому что он не ходит уже несколько лет. Он крутит колеса, подъезжая к окну.       С дерева опадают листья. Скамейка с потрескавшейся краской выдерживает на себе целую кучу от красных цветов до тускло-желтых. Маленькая птичка клюет семечки или какие-то другие зернышки, разбросанные рядом с небольшой детской пустующей качелькой. — Чжухон? — Рука Хосока ложится на плечо младшего, несильно сжимая. — Ты не хочешь гулять? — Это долгий процесс. Тебе тяжело выносить сначала меня, потом кресло. Раскладывать кресло, потом сажать меня обратно на него, возить по кругу, а после — все заново. Нудно и однообразно. — Мне не тяжело, — Хосок разворачивает к себе кресло, заглядывая в глаза Ли. — Мне не тяжело.       Чжухон смотрит без участия. Осматривает полосатый шарф Шина, который в прошлом месяце переслала его бабушка. Бело-голубой, он подходит под его волосы и напоминает мороженное или какой-нибудь крем на торте или пирожном. — Чжухон? — Шин опускается на колени, устав сгибаться каждый раз, чтобы оказаться на уровне глаз Ли. — Ну что? Что ты хочешь, скажи? Я принесу. — Ходить, Хосок. Я хочу ходить, — и снова поворачивается к окну. Спокойно и с холодом.       Шин не знает, что ему ответить. Он беззвучно вздыхает, ставит ботинки, что держал в руке у подножия кровати.       Вот так вот всегда. Хосок видит это в глазах Чжухона всякий раз, но только сегодня слышит озвученные слова.       Он сидит на кровати, смотря в спинку инвалидного кресла. — Чангюн просит, чтобы мы его навестили, — Хосок снова прикрывает рукой рот, когда зевает. — Мило. — Хену хотел передать какой-то подарок. — Что ж, это замечательно.       Шин теряется, снимает со своих плеч кожанку, оставляя ее на кровати.       Не получается у него. Ребята иногда могли отвлечь Ли, пусть ненадолго, но все-таки могли. А он все ходит вокруг да около, не зная, что говорить, как утешать, как подходить. Хоть и хочет всем сердцем.       Для него то, что Ли больше не ходит, ничего не изменило. Он по-прежнему любит, по-прежнему заботится, только теперь это, кажется, стало для Чжухона весомой причиной чувствовать себя виноватым.       Раньше забота старшего чувствовалась не так явно, когда можно было быть от него независимым. Теперь же это чувствовалось во всем, проявлялось особенно ярко. И оттого тяготило. — Чжухон, ты хочешь, чтобы я ушел? — Зачем? — Равнодушие к себе Хосок терпеть не мог. Мог терпеть многое, но вот равнодушие — однозначно нет. — Ты опять повернулся ко мне спиной.       Ли медленно разворачивается. — Так легче? — а звучит так, словно одолжение. — Чжухон, у тебя ко мне уже все прошло, так? — и ответа не хочется слышать совершенно. Шин явно к этому не готов. Не готов вот так вот уйти. Не хочет. Он пообещал сам себе, что ни за что на свете… Но Чжухон так холоден. Глаза его не блестят. Он ничего не… И не касается его, хотя Хосок всегда рядом, чтобы в любой момент тот протянул руку, смог подъехать к нему. — Я гребаный инвалид. — Это должно повлиять на твое отношение ко мне? — Нет. Но что я теперь могу? Немощный человек на что способен? — Но ты не немощный! — Хосок резко встает на ноги и с упреком смотрит в глаза Чжухона. Тот слегка приподнимает брови. — Чжухон. Мне уйти?       Младший молчит, опуская взгляд вниз на свои колени. — Это наш дом. Куда ты пойдешь? — Найду другой. — Твердость в голосе старшего заставила поднять Чжухона глаза и заглянуть в лицо первого. Эта серьезность аукнулась внутри резким толчком сердца. — Если тебе не трудно это сделать — уходи. — Ты хочешь? — Теперь уже твердость в голосе пугает Хосока. Он, конечно же, не хочет никуда уходить. И уж тем более — не оставит Чжухона одного в этом доме.       Кто будет помогать ему одеваться? Дотягиваться до туда, куда он не достает? Кто будет мыть его? Кто будет носить его на руках? Кто будет все это делать, если не Хосок?       Ведь эти печальные радости близости — такие теплые сердцу. — Уходи, не возвращайся больше. Я видеть тебя не могу, — тихо говорит, но так искренне, что Шин обмирает прямо на месте. — Ты надоел со своей заботой. Сыт. Через край. Хватит уже. — Я позову Чангюна вместо себя, — он только думает о том, чтобы достать телефон из кармана кожанки, как Ли: — Нет. Никого не могу видеть. Ни птиц тех за окном. Ни людей. Никого. Особенно лицо твое не могу. Руки твои красные. Не могу уже чувствовать, когда они напрягаются, когда ты поднимаешь мое тело. Постоянно. Постоянно поднимаешь и поднимаешь, накрываешь, одеваешь, моешь, кормишь — все этими руками. Мне невозможно. — Я же не из жалости. Ты постоянно думаешь, что от жалости. А мне больно, когда ты это говоришь, когда ты это думаешь — по глазам-то всегда видно. Почему ты не хочешь понять, что я не от жалости, я — от любви? Я же и здорового тебя был готов носить, одевать, мыть. Только ты же что? Ты не давал мне лишний раз тебя касаться, — Хосок не хочет уходить. Он подходит к креслу, которое слегка разворачивается в профиль, замирая. — Разве? — Да. — Ты меня не понимаешь и не поймешь. Ты можешь только предположить, каково мне. — А мне? — яростно отзывается старший, кладя руку на сердце. — Каково мне? Ты делаешь меня моральным калекой! Я не знаю, что мне делать! Знаешь, как это, когда тебя тяготят страдания другого, кому помочь не можешь? Это тяжелее. — Хосок, — Чжухон поворачивается к нему лицом. — Прости меня.       Хосок снова садится на край кровати, опуская взгляд в пол. Он чувствует себя до грандиозного немощным и только представляет, что испытывает Чжухон.       Чжухон чувствует себя виноватым в своем эгоизме, но ничего не может поделать со своей болью от утраты своих физических способностей. Он ведь столько всего хотел сделать, хотел много куда сходить, много до куда достать… Может, он хотел носить на руках, а не чтобы его носили. Но как человек может перестать себя жалеть? Как может это перестать делать человек в таком молодом возрасте?       Молчание минута за минутой.       Ли медленно подъезжает к кровати, смотря на колени Хосока растерянно. — У тебя красивые ноги, — он проводит ладонью вдоль колена, забираясь выше. Несильно сжимает. — Да, они очень сильные. Крепкие ноги. — Это всего лишь ноги, Чжухон. — Это не «всего лишь», — это чуть не становится новым поводом разногласий, но младший на этот раз берет себя в руки, одобрительно хлопая по бедру. — Просто береги их. — Чжухони, иди ко мне, — мягко шепчет Шин, наклоняясь к Ли. Младший закрывает глаза, наслаждаясь поцелуем, которого не было уже так долго. Любые проявления нежности в понимании Чжухона приравнивались к жалости. Но не сейчас. В тело вместе с этим поцелуем поступало расслабление, успокоение и какая-то разрядка напряженной атмосферы.       Губы Хосока сжимали немного нетерпеливо и торопились, собственно, ответы Чжухона тоже были достаточно далеки от целомудренных. Он ласкал язык старшего, сплетаясь с ним своим, тянул к себе за шею, разрешал несильно покусывать.       И совсем слабенькие постанывания от наслаждения разрешал сам себе Хосок. Он не мог никак сдержаться от прилива этого долгожданного счастья. Не мог натрогаться Чжухона, правда, делал это с какой-то еще опаской, боялся, что это будет уже слишком.       Первую попытку оторваться от губ изъявил старший, но младший потянул на себя настойчиво, недовольный заминкой. Поцелуй стал еще крепче, быстрее и страстнее. Руки Хосока вцепились в ручки инвалидного кресла, сжимая их все сильнее.       Пальцы младшего шарили в волосах Шина, которому по-прежнему тяжело давалось сдерживать стоны наслаждения-радости от происходящего.       И вторая попытка исходила от инициативы того же Хосока. — Ну что? — тяжело дыша спросил Чжухон, уже сам отстраняясь.       Но старший ничего не ответил, уложив голову на колени и поглаживая ладонями бедра Ли, пока пальцы младшего перебирали светлые пряди волос.