Осколки

В этих изящных и тонких руках было скрыто куда больше силы, чем могло подуматься. Эти руки не могли с легкостью перенести небольшой деревянный кухонный столик, но с такой легкостью могли дергать за ниточки, привязанные к сердцам людей. Этим рукам давались намного проще лживо-нежные поглаживания, нежели способность нанести кому-то физический вред. Эти руки наносили раны совершенно другими способами, более жестокими и изощренными. В этих мягких губах таилось больше сладости, чем в тающей на языке воздушной сахарной вате. Чем дольше длилась невозможность прикоснуться к ним, тем болезненнее становилась о них мысль. Эти губы бледно-розового оттенка так естественно и легко складывались в удивительно жестокие слова и ранили глубже, чем это доступно случайному взгляду. Эти губы в совершенстве делали и больно, и сладко. В этих изящных движениях всем виделась беззащитность и ни один не сумел устоять перед тем, чтобы влюбиться в этот изгиб локтя и беззвучные шаги. В тенях, отбрасываемых им, определенно скрывалась какая-то таинственность, весь его силуэт источал чарующую мистичность. Легкий наклон, слабый поворот головы, бесшумный шаг, расслабленная поза, стильно зажатая тонкая сигарета между двух пальцев или сочных губ. В этих холодных глазах много людей потеряло себя. В этих черных и расчетливых лисьих глазах отражались только чужие лица счастья. В них было отражение мира, но никак не собственная глубина. Вся глубина была спрятана и скрыта, до нее, возможно, никогда никто не добирался и не доберется. В этих глазах слишком много и вместе с этим в них нет абсолютно ничего. Из-за очевидной и жестокой правды, что была на самой поверхности, люди охотно придумывали то, что было далеко от истины. Чем холоднее были его глаза, тем желаннее его наделяли самыми нежными и прекрасными качествами. Это грациозное обнаженное тело, частично скрытое шелковым покрывалом, что выгодно очерчивало его достоинство и тазобедренные косточки, тонуло в многочисленных простынях и солнечном свете. Он лежал поперек кровати, его тонкие запястья касались паркета, залитого сверкающими лучами, а голова свисала вниз. Мягкие ухоженные, но неуложенные в данный момент облачно-розовые волосы практически касались пола, пушистые ресницы отбрасывали тени на нежные щеки, глаза были слегка приоткрыты, губы соблазнительно блестели и манили. Вокруг тонкой лодыжки сверкал золотой браслет с мелкими вкрапленными в него жемчужинками. И взгляд невольно скользнул выше, к его голени, к слегка разведенным коленям и выше. Выше бедра, скрытые шелковым покрывалом, бедра, которые даже будучи скрытыми тканью виделись Хосоку нежными и упругими. Замерев в дверном проеме, Хосок не мог сделать ни шагу вперед. На его кровати с прозрачным балдахином лежало произведение искусства. Эта медленно вздымающаяся грудь с бусинками-сосками, вокруг которых так и хотелось неспеша провести мокрым языком, вобрать в рот и ласкать, ласкать, ласкать, ласкать... смять эти бедра с особой чувственностью... вдохнуть в себя аромат тела... дышать только ароматом его волос... На его кровати покоился конечный итог человеческого совершенства. Это тело, лицо, эти ароматы и изгибы тела, этот голос(услышать который так трепетно желал и боялся Хосок), эти ресницы, глаза, губы - точка без продолжения. В этой точке бесконечность. Бесконечность поймана в рамки юношеской оболочки. Эта бесконечность находится во вполне себе смертельном теле и имеет свое лицо. Бесконечная эстетическая добродетель распустившейся розы, бесконечная красота и самая хрупкая фантазия, на которую только способен людской ум. "Мессия" - произносят одни лишь губы Хосока. И ему невыносимо жжет в груди желание коснуться губами его ступни, каждого пальца по отдельности. Он переполнен желаниями, но не смеет двинуться с места. Его глаза слезятся так, словно он смотрит прямо на само солнце, и Шин ненавидит эти свои непролитые слезы. Ненавидит то, что ему с таким трудом удается их сдерживать. Хенвон плавно переводит свой взгляд на Хосока, неторопливо приподнимаясь на кровати. Вокруг медленно летают крошечные пылинки, так и норовящие попасть в послушные волосы. Вокруг пение апрельских птиц, доносящееся из открытого окна. На этой кровати сейчас восседает больше чем жизнь. На этой кровати целый мир. А его любовь к миру всегда была безгранична. Стоит Хенвону слегка поманить Хосока пальцами, как ноги парня обретают небывалую легкость, словно без приглашения он ни в коем случае не мог двинуться с места. Оказавшись у кровати, взгляд Сока снова проходится вдоль каждой выпирающей косточки Че. И Хенвон, разумеется уже давно заметив это, берется пальцами за кончик покрывала и стягивает его с себя вниз. Шелк падает на пол и Че абсолютно обнажен. От него не скрывается как нервно сглатывает Хосок, как его пальцы левой руки впиваются в собственное бедро, наверняка, болезненно сжимая. - Я разбудил тебя? - Единственное, что может произнести хозяин дома. Хенвон медленно опускается вниз, чуть сильнее раздвигая стройные ноги, он слегка выгибается в спине, имитируя утренние потягивания. Грудь красиво вздымается и раздвигаются ребра. Он божественно прекрасен, и он не смотрит даже в сторону Хосока. - Ты сделал то, что я сказал тебе сделать? - Хосок сглатывает слюну и тяжело, но бесшумно вздыхает. - И я сделаю еще, - губ Хенвона трогает тень улыбки, и сердце Хосока тает. Оно заходится в бешенном стуке. Он присаживается коленями к подножию кровати. Его лицо оказывается на уровне свисающих ног Хенвона. Че снова присаживается на кровать, слегка спускаясь вниз так, чтобы пальцы коснулись пола. Хосок вздрагивает, когда браслетик на щиколотке Че слегка съезжает. Это так трепетно, так интимно. Хенвон слабо улыбается, его ласковые пальцы зарываются в черные волосы Сока, массируя кожу головы, Хосок, не сдерживая себя, запрокидывает голову назад. Он стоит на коленях перед Хенвоном и подобно его псу, получает ласку от хозяина. Вместо бешено стучащего по полу хвоста, у него бешено бьется сердце о грудную клетку, доставляя реальную боль. Он прикрывает глаза, отдаваясь полностью ощущениям, сконцентрированным сейчас полностью на такой невинной нежности Че. Его губы еле касаются коленной чашечки, ласково, бережно и трепетно. Хенвон проводит большим пальцем правой ноги по скуле Сока. Тот нетерпеливо ловит его ступню в свои руки и целует каждый палец, прислоняясь щекой к лодыжке. На его скулы медленно опускается прозрачная мягкая ткань, заставляя Хосока открыть глаза. Он видит сквозь ткань лицо Хенвона, губы которого по-прежнему находятся в положении спокойной улыбки, он слегка склоняет голову вбок и теперь уже его пальцы на ногах поглаживают Сока по голове. Тряпка падает на пол, а следом за ней - еще и еще. Все они красивые, приятные на ощупь и несущие в себе некий элемент мифичности и таинственности. - Скажи, с тобой хорошо обращались, пока меня не было? - Более чем, - и теперь уже его пальцы обеих рук касаются щек Сока, приподнимая его лицо. В глазах такого крепкого снаружи и такого хрупкого внутри Хосока, Че видит трепет и обожание. Он смотрит на Че как на подрагивающую свечу, которая в любой момент может погаснуть, если на нее подует сильный поток воздуха. - Я скучал без тебя, - шепчут его губы, в то время как глаза пожирают его беспрекословную любовь. Хосок неуверенно, боясь быть отвергнутым, тянется вперед, вставая на ноги. Он мягко целует запястье Хенвона, прижимая к своей щеке. И ему дается слишком тяжело, чтобы сдержать судорожный выдох. Он так часто выдыхает в присутствии Че. - Все-таки ты хозяин этого дома. - Ты такой же его хозяин. Твое слово здесь имеет такой же вес, как и мое. Я накажу любого, что посмеет ослушаться тебя, - и все это несмотря на особо чувствительное и мягкое сердце Хосока. - Ты такой властный, - губы Хенвона прижимаются к торсу Сока, на котором в данный момент черная кожанка. И Шин знает, что это не так. Он знает, что властный здесь Хенвон, что только у него в руках может уместиться столько нитей, ведущих к значимым фигурам как политики, так и шоу-бизнеса. В его руках есть нити всех нужных сфер, а если не найдется нужной, то это дело поправимое. - Я начинаю очень сильно тосковать, когда хозяина дома нет, - и это ложь. Хосок опускается на кровать рядом с Че, который в свою очередь снимается с него кожанку, отбрасывая на пол. - Могу я прикоснуться к тебе? - Я принадлежу весь тебе, - самая сладкая ложь. - Ты всякий раз так трогательно спрашиваешь разрешения. Ты можешь касаться меня везде и всегда. Я люблю тебя, - снова ложь. Хосок проводит рукой вдоль левой голени, слегка задевая у лодыжки браслет, поднимается наверх, забираясь во внутреннюю сторону бедра и несильно сжимает. Нежная, такая нежная кожа, такой притворно нежный Хенвон. Такой неподдельно сладкий, такой ловкий и умелый, знающий Хосока как никто никогда не знал. Хосок не был в таком растерянном состоянии. Он никогда не был настолько очарован и покорен. Он никогда не был настолько смиренен и кроток, как теперь с Хенвоном. То, что было до Хенвона "никогда", теперь стало на постоянной основе "всегда". Да. Но Хосок уверен в кое-чем наверняка. Хенвон - есть самое настоящее зло, которое никогда не сможет быть побежденным. Самое сильное зло, существующее в этом мире. Зло, под которое добровольно прогибается самое чистое сердце и самые ласковые мысли. Зло, которому достаются самые нежные прикосновения и искренние слова. Это добро, что крепко накрепко одержимо злом.